Любимый, приди!

      Никогда бы не подумала, что первая встреча с моим кумиром состоится вот так. Не у него на концерте, не в Берлине, столкнувшись на велосипедах, а он придет в суд в ответ на мою просьбу поддержать меня в борьбе за флаг чужой страны.       Не могу отрицать, я рада встретить Тилля Линдеманна. Но если смотреть правде в глаза… Это можно назвать неразумным решением. Сейчас уже ничего не сделать, я же не могу выйти со своего места, чтобы подойти к Линдеманну и попросить его уйти… Я заставила его прийти, даже если я поняла слишком поздно, что его присутствие здесь лишнее, нужны более весомые причины, чтобы он ушел.       Вместо моего дела, сторона обвинителей обсуждают с Тиллем его творчество, чем только задерживают процесс.       — Насколько нам известно, вас, относительно недавно, обвиняли в неполиткорректности, когда вы в маркетинговых целях использовали исторические трагедии Германии.       Когда эти шесть немцев собрались вместе и стали придумывать название для своей группы, кто-то из них сказал: «Раммштайн». И это расценили как неуважение к трагедии, произошедшей в городе Рамштайн.       После десятилетнего перерыва, выпустив новый альбом, главная его песня «Deutschland» имеет выше указанные претензии. Я же говорила, что Rammstein постоянно имеют какие-то проблемы с общественным осуждением.       — Такой реакции мы и хотели. Для Rammstein эта песня очень важна. Она содержит в себе главное из богатого эмоционального опыта группы по отношению к истории нашей страны.       Не знаю, какими инфинитивами все это проговорил бы Тилль, но к нему все-таки пристроили переводчика.       В действии появился новый герой. Самый настоящий герой. Иначе я его никак не могу назвать. Мой флаг.       — Мы не только должны были, если бы не были должны, мы были вынуждены, в любом случае изъять его. — Что они и сделали, изъяли мой флаг, который сейчас расправили всем на обозрение, во всю длину.       — Блять! Он огромный!       Переводчик дословно бы не перевел слова Линдеманна, поэтому он сам это сказал во все услышанье на русском языке. Действительно, блять…       Я положила руку на лицо в знак разочарования. Просто… Зачем я это сделала… Зачем я пригласила на свое судебное заседание человека с такой скандальной репутацией.       Епт тебя самого, Мистер Линдеманн…       — Мистер Линдеманн, просим вас не выражаться нецензурно в зале суда. — Попросила судья.       — Вы не у себя на концерте. — Добавил кто-то, не разбираюсь в должностях тех, кто меня весь судебный процесс прессует.       Самое интересное, Тилль пишет песни про насилие, убийства, массовый геноцид, инцест, без мата, чтобы потом вне их исполнения кричать на неработающий микрофон и практиковать ругательства на русском языке.       — Вы признаете, гражданка Морозова, что знали о неправильности своих действий, когда раскрыли свой флаг?       — Нет.       » — Будешь ли всегда ей верен, пока смерть не войдет в двери? — Да. — Нет! — Да. — Нет! *Вопрос повторяется*: — Будешь ли всегда ей верен, пока смерть не войдет в двери? — Да… — Нет!»*       — Вы должны были осознавать, что делаете. В конце концов взрослая девушка.       — Нет, я не признаю! — Более твердо заявила я. — И от своих слов не отказываюсь! Этот флаг точно такой же флаг, как флаг любой другой страны.       — Любой другой страны, которая не причастна к трагическим событиям, понесшим смерти тысячи людей!       — На нас на Руси монголо-татары нападали, их теперь тоже ненавидеть? — Крикнула со своего места Света.       Спасибо, но, как же ты рискуешь…       Как же я устала… Сколько уже длится это малоприятное мероприятие?       — Что она такого сделать? Раскрыть флаг, он развеваться на ветру…       Этот голос… Его манера картавить, говоря на чужом языке.       — Гражданка Морозова намеренно его раскрыла. Не ветер сорвал у нее с шеи повязанный как шарф флаг и стал демонстрировать на людной улице.       — Она не кричать ничего несущий ненависть?! — Утвердительно вопрошал Тилль.       Переводчик хотел было с ним поговорить, но Линдеманн только послал его отмахнувшись от него, и стал говорить громче.       — Она не упоминать второй мировой война, не устроить одиночный пикет, специально бегать среди люди, или стоять на месте и кричать о свои провокационные убеждения?       — Если бы нам не за что было задержать гражданку обвиняемую в пропаганде, заседания суда не состоялось бы.       — Герой. Вы надеть наручники на девочка, — сказал он это образно, меня проверяли металлоискателем, фотографировали в профиль и анфас, брали отпечатки пальцев и показания, но до наручников дело не дошло.       — И теперь ждать медаль за задержка особо опасный преступник. Когда у нее изъять флаг, мы иметь возможность спать спокойно. — Голос Линдеманна срывался на крик.       Судья угрожающе застучала молотком.       — Мистер Линдеманн, просим вас соблюдать спокойствие, иначе мы будем вынуждены вас выпроводить.       Тут уже Тилль был вынужден выслушать переводчика.       Немец поник и сам себе что-то бормотал на немецком. Исподлобья он посмотрел на меня и снова опустил глаза.       » — Да я бы и сам ушел, но не могу бросить одну на растерзание Катюшу».       Наверное, я зря так думала про Тилля… Ну, то есть, да, у него скандальная репутация, я права, но то, как он за меня вступился.

***

      Все когда-нибудь кончается, и я все-таки пережила свое судебное заседание, в котором меня признали виновной. Презумпция невиновности пошла прахом.       Мне бы могли выписать относительно небольшой, максимальный и посильный для оплаты штраф — три тысячи рублей, в соответствии с нарушенным мною законом.       Но вместо этого… Нужно что-то делать, потому что мне, моей семье, нужно выплатить сто тысяч рублей… Очень много средств ушло на судебные издержки.       — Я сделать хуже? — Послышался рядом, гораздо ближе, чем прежде, все тот же голос.       В зале суда мы все время держались на расстоянии, минимальная дистанция между нами была два метра.       Так близко раньше я его слышала разве что только в наушниках. Но это совсем другое.       Здесь нет переводчика, придется справляться самим.       — Нет, вы все правильно сказали. — И подумав, добавила на немецком: — Спасибо. — Дальше продолжила все так же на русском, в надежде, что он меня поймет. — Все они изначально были нацелены против меня и только пытались добиться, чтобы подтвердить мою вину. Скажу вам, я восхищалась вами и раньше, а сейчас, когда вы так яро за меня вступились, тем более. Даже если я проиграла, вы старались защитить меня.       Тилль выслушивал меня и грустно улыбался. Мне пришла в голову идея, показать ему кое что, что возможно, поднимет ему настроение.       — Смотрите. — Я показала экран своего телефона, включив клавиатуру. Это я могу сказать на немецком: — Flagge Deutschland*. И второй язык — Немецкий.       Это заставило его улыбнуться чуть менее грустно, чем до этого.       — Этот флаг им у тебя не отобрать. Как мне обращаться тебе?       — Катюша. Легко запомнить. Как российская артиллерия.       На этот раз я смогла вызвать у кумира смех. Теперь я знаю, что он знает перевод таких слов как «артиллерия».       — Катюша, — Обратился он ко мне и не на долго замолчал, видимо, переводя следующую фразу. — Rammstein здесь, Москва, планировать концерт. Ты не хотеть прийти?       Хотела бы я прийти… Он это спрашивает ведь только из вежливости? По моему, понятно, что с радостью, хочу пойти на его концерт, понятно, что его музыка для меня не просто набор звуков, если я пригласила его на слушанье своего дела.       — Я хотела бы, но вряд ли смогу.       Тилль ведь говорит словами в начальной форме, потому что он, наверное, не знает, как их сказать в нужной форме. Ему приходится говорить на чужом языке, а я продолжаю говорить как всегда, вообще ни о чем не задумываясь. Ему должно быть, тяжело понимать меня.       Скажу по другому, и уже не будем больше никого обманывать, ни его, ни меня.       — Я хочу, но я не могу. Минуту.       Я быстро включила на все том же телефоне переводчик, и начала стучать по Флагу Германии у себя на клавиатуре. Переведя текст, я повернула экран телефона к Тиллю.       «Я давно мечтаю попасть на ваш концерт, ведь очень люблю вашу музыку, но никогда не имела возможности. И я точно не смогу пойти на концерт Rammstein в этом году, потому что мне нужно платить штраф.»       Тилль прочитал переведенное ему сообщение, и так же на русском ответил последнее ко мне обращение, прежде, чем мы расстались, распрощались, и больше не виделись.       — Да, я понять, Катюша.