Пробуждение

Когда ночную тишь оглушает мелодия звонка, Коля, резко оторвавшись от подушки, ударяется затылком о прутья у изголовья двухспальной кровати. Пробуждение не из лучших. В первые секунды он вообще не понимает, что произошло и что его разбудило, но очередная длительная вибрация прогоняет сонливую пелену с глаз окончательно и бесповоротно. Тяжеленькая Нокиа с разбитым темно-зеленым экраном отображает короткое «Федя». И чего ему не спится? И вообще, где он? Так и не дождавшись его с университета, Коля уснул, думая, что в каком-нибудь часу он все-таки появится на пороге их квартиры. — Дос? Где ты? — Я-я? — его голос явно нервничает и дрожит. — На Невском я. У «Старой Таможни»... Слушай, приезжай срочно, прошу. — Где? — неверяще спрашивает он, принимая сидячее положение и потирая глаза. — Как тебя туда занесло? — П-пожалуйста, Коль, быстрее! — Пятнадцать минут подождешь? Это с учетом способности, естественно. — Меньше слов! — и отключается. Коля спешит и вместо любимой косы заплетает высокий небрежный хвост. В квартире невероятно холодно, на улице, наверняка, все еще хуже, поэтому сверху двух свитеров он повязывает шарф и укутывается в пальто. Что вообще могло произойти, что Федор таким нервным голосом умоляет его приехать? Недавно открытая способность помогает перемахивать препятствия, преодолевать перекрестки не по правилам дорожного движения, скакать в пространстве, сокращая дистанцию. О такой он мог только мечтать в детстве. Жаль только, она не спасает его от мерзкого дождя, от которого мокнут волосы, и пальто неприятно облепляет тело. Холодно. Ледяной ветер стеной препятствует передвижению. Если завтра Гоголь сляжет с температурой... Хотя, наверняка они слягут оба, Федя ведь не прячется где-то в здании, не так ли? Заледенелыми пальцами он вновь набирает Федора. — Ну и в каком закутке ты прячешься? — Я во дворе. Черные ворота. Они открыты. Федор находится спустя пять минут, подрагивающий, выглядывающий из-за угла многоэтажки, премыкающей к другой, образуя закуток, где никто не выглянет и случайно не встретится. Завидев Колю, он слегка успокоился и поманил к себе рукой. — Что случилось? Почему ты все еще торчишь здесь, а не возвращаешься домой? — Гоголь наконец-то застегивает пальто, хотя это его совсем не греет. — Я... Я убил человека. У Федора глаза огроменные, дыхание сбито и губы обкусаны в кровь. Пальцы трясутся то ли от холода, то ли от страха, и ноги абсолютно не сгибаются. Он делает шаг в сторону, демонстрируя мокрый и грязный, как и все вокруг, труп, спрятанный в темноте угла, как бы в подтверждение своих слов. Сначала Гоголю показалось, что это все — странная затянувшаяся шутка. Среди ночи позвонить, чтобы продемонстрировать чужое тело и сказать, что это сделал ты... Нет, для таких масштабов чувство юмора Достоевского должно быть наглухо отбитым, а он не такой человек. Затем это начало казаться абсурдом. Чтобы Федя? Да он в церковь ходит, сколько себя помнит, серебряный крестик не снимает никогда и молится по расписанию. Для верующих же убить человека это самый страшный грех, нет? Коля до сих пор помнит, как Федя пошел исповедываться, когда случайно сказал «блин» в шутливой перепалке. — Нет, ты все-таки шутишь. Пошли уже домой, пока не окоченел. — Это я, правда я! — Каким образом, Дос? — уставшим тоном произносит Коля, потирая озябшие ладони. — Я коснулся его... Коснулся, и он упал замертво! — Ты столько раз меня касался, но я же жив до сих пор, о чем ты? — Это правда! — взволнованно прикрикнул Федя, а затем всхлипнул. — Это я его убил... И Варю... Тоже я. — Варю? — неуверенно спросил Коля. — Сестру твою? — Д-да! Я вспомнил! Только что вспомнил! Мы с ней тогда игрались и... Подрались за единственную игрушку. А я ударил ее слегка и... Она так же замертво упала! Именно поэтому я оказался в детском доме, родители боялись меня... Моей силы! Коля неуверенно сделал пару шагов вперед. Все это не звучит как шутка или ложь. Да и не обманывал его Федя никогда. Как он вообще мог подумать, что тот шутит? — А этот-то тебе... Что сделал? — он вглядывается в темноту угла и столбенеет. — Стой, это что... Ваня?! Ты Тургенева прикончил?! Гоголь старается говорить тихо, поэтому буквально шипит, не сумев сдержать изумления. Достоевский приобнял себя, продолжая дрожать. Его волосы, аккуратное каре, которое сам Коля постоянно равнял Федору перед зеркалом, были насквозь мокрые, с них самих капала вода на плечи и руки. И Гоголь еле-еле удерживался, чтобы не обнять его, похожего сейчас на того самого ребенка, с которым он когда-то повстречался, с таким же напуганным лицом, тревожно поднятыми вверх бровями и почерневшими окончательно глазами. Спасало лишь благоразумие. Если Федор убивает касанием и не может контролировать это, то приближаться сейчас не стоит. — Мы случайно встретились, когда я проходил мимо этого... Заведения. Он был пьян, не то чтобы очень, потому что говорил он довольно трезво, но разило от него уже неслабо, — Достоевский бросает кроткий взгляд на тело знакомого. — И он сказал, что нам нужно поговорить. Сначала позвал меня... Туда, в бар, а потом сразу же передумал, параноидально испугавшись лишних ушей. — И вы оказались здесь? — Да. Он начал спрашивать меня о долге, когда я его уже наконец верну, и стал злиться на мои оправдания. Я испугался. Правда испугался пьяного Тургенева один на один в этом глухом дворе. Он же крупнее меня в два раза, а его способность... — Федор судорожно выдохнул. — И он это заметил. — Заметил? — нахмурился Коля. — Да. Стал издеваться надо мной, смеяться, что он всего лишь хочет со мной поговорить, а я уже трясусь как щенок. И... Он сам за меня схватился. Очень сильно вцепился в мое плечо, что-то желая сделать. Но не успел. — Вас никто не видел вдвоем? — Нет, вроде. Но я не оглядывался, так что не могу быть уверенным. Какой ужас сейчас переживает Достоевский было видно по его лицу, бледному, испуганному и изнеможденному. Гоголь не верил в бога, поэтому и представить внутренний конфликт, где ты вроде как не виноват, но это ты убил человека, не мог. Когда Федор пересказал всю историю, то ему стало заметно спокойнее, Коля рад, что мог помочь другу хотя бы в этом. — Дыхание, пульс проверял? — Конечно. Он мертв. И я... Не знаю, что делать. Оставить его так? А если выследят? Многие его друзья наверняка знают про наши конфликты, про долг. Если тело обнаружат, на меня первого подумают. Мало того, что из университета выгонят, так еще и посадят... Или чего похуже. — Что ж, — Гоголь присел на корточки перед трупом Тургенева Вани, которого он видел всего несколько раз, но тоже успел поссориться с ним. Натурой он был довольно конфликтной, и задеть мог за любой пустяк. — Тогда сделаем так, чтобы его никто не нашел. — Что?! — Расчленим и выбросим по кусочкам в Неву... Закопать не получится, слишком далеко ехать, до рассвета не доберемся, да и не на чем. — Я... Я не смогу. Нет, я так не могу! — Федя попятился назад, ужаснувшись чужим словам. Угу, как убивать, так это мы первые, как расхлебывать, так уже «не могу»? — Да успокойся, я все сделаю. Сейчас нам нужны мусорные пакеты, много. И что-то, чем будем осуществлять этот рискованный план. Гоголь встал во весь рост, задумчиво потирая подбородок. Достоевский, в свою очередь, выжидающе на него смотрел. — Эй, из нас двоих гений здесь ты, — фыркнул Коля. — Возьми себя в руки, забудь на секунду о «высшей каре», что тебя ждет, и подумай, чем нам избавиться от нашего дружка-пирожка. Федор помолчал немного, растерянно переводя взгляд с Коли на мертвое тело и обратно. Он правда согласился на это? Правда не испугался чертовщины, сидящей в нем, и решил помочь? — Это... Нельзя делать на улице. — Ты что, хочешь сказать, что мы будем делать это дома? — По-другому нельзя! Здесь люди живут. Много людей. — И как ты предлагаешь нам этого кабана незаметно протащить в нашу квартиру? Сейчас ночь, но даже направляясь сюда я встретил множество прохожих и водителей по пути. — «Шинель». — Что? — Пробовал когда-нибудь задерживать в своей «Шинели» вещи? Ведь, в теории, если ты можешь перемещать что-то, в том числе и себя, значит ты мог бы удерживать в ней что-нибудь какое-то время. Коля удивленно поднимает брови. А немного времени ему понадобилось, чтобы вернуться в стан находчивых и здравомыслящих, ай да Достоевский... — Нет, не пробовал. Думаешь... Сработает? Он промолчал, как обычно призывая к действиям, а не к пустой трепке. Ладно, подумалось Гоголю, попытка не пытка. Он опять нехотя расстегнул пуговицы пальто, чтобы оно свободно развевалось, и подошел к трупу, — Сим-салабим-ахалай-махалай, — одним взмахом черной полой, он заставляет исчезнуть постыдную оплошность Федора. — Амаяк Акопян, посторонись, скоро я займу твое место. Коля довольно улыбнулся, сам до конца не веря, что все вышло. На самом деле, он до сих пор не знал, нужно ли ему физическое присутствие плаща или пальто, чтобы перемещаться в пространстве, но пробовать без него как-то никогда не решался, не хватало уверенности. — Ты как? Сможешь его унести? — Думаю, да. Но давай быстрее, меня начинает подташнивать. Федор кивнул, первым выходя из двора. До их квартиры быстрым шагом минут двадцать, и они шли так быстро, как могли. На половине пути Коле становится хуже, вязкое чувство подступающей тошноты острым камнем садится в желудке и медленно и болезненно ползет вверх. Он сглатывал каждую секунду, надеясь, что извергать из себя сегодняшний ужин не придется. В парадной Коля уже еле тащился и всем весом опирался на Федора, чтобы переставлять ватные ноги со ступеньки на ступеньку. Страх, что Достоевский вновь перестанет контролировать свою способность, отступил, забылся от тупого дискомфорта, давящего на мозг. — Прости, что заставляю тебя через это проходить, — прошептал он, сильнее обнимая Колю. Тот ничего не отвечает из-за ощущения, что если откроет рот, то точно не сможет больше ничего в себе удерживать. Федя дрожащей рукой проворачивает заедающий ключ несколько раз и так сильно дергает дверь, что дряхлая ручка по итогу остается в руке. Небрежным жестом закинув ее внутрь, он пропускает Колю первым. — Все, отпускай, не надо его больше держать! Отпускай! Гоголь не может просто так выпустить тело Тургенева из плена «Шинели». Для этого нужно взмахнуть полой пальто. Самостоятельно. Вцепившись в угол стены ногтями, он резко встряхивает пальто пару раз для надежности. Тургенев выпадает и бьется головой об дверной косяк, а Гоголь рывком закрывается в совмещенной ванной. Громко зашумела вода, отскакивая от чугунной поверхности, а Коля закашлял, извергая из себя остатки еды вперемешку с желчью. Федор виновато прикусил губу, закрывая входную дверь на ключ. Затем посмотрел на оторванную ручку и лежащего на полу Ивана. Им правда предстоит сделать это. Пути назад уже нет. Коля выходит из ванной слегка бледным и на ослабших ногах. — Давай, нужно занести его в ванную. — Прежде, чем разделывать его, нужно выпустить кровь. — Этим и займемся. Тургенев очень тяжелый, Гоголь берет его за руки, Достоевский за ноги, и с горем пополам они затаскивают его в ванну. — Нужен нож, — командует Федор. — У нас все тупые. — Заточим позже, сейчас нужно только сделать несколько надрезов в области шеи, так кровь выйдет быстрее всего. Примерно за час. Пока Коля ушел за ножом, Федор слегка изменил положение трупа, потянув его за ноги, оперев о стенку ванны, дабы они оказались выше головы. Стянул кроссовки, носки, свободные штаны и свитер, не решаясь пока избавлять мужчину от белья. Нет, пусть будет в нем. Одежду он скинул в таз, а малочисленные флаконы с шампунем, гелем для душа и зубной пастой унес в спальню. Возвращаясь, Достоевский застает Гоголя, стоящего в дверях ванной, полного сомнений. Самый острый из двух кухонных ножей слегка подрагивает в руке. — Отступать некуда, — произносит он, положив руку на плечо. И в свете последних событий это выглядит как угроза, а не как дружеский жест. Коля вздрогнул, первым делом посмотрев на руку. Он тоже подумал об этом. Об опасности, исходящей от этого прикосновения. — Да. Это точно. Коля приподнимает голову мертвеца за темно-русые отросшие до ушей волосы и сильно надавливает на кожу шеи ножом. Острие входит гладко, как в масло, даже глубже, чем хотелось. Из двух глубоких надрезов начала пульсировать ярко-красная кровь. Федор включает теплую воду небольшой струей и выдыхает. Коля вновь опускает тело на дно ванны. — Думаю, вытаскивать все его содержимое не стоит. Это очень грязная и трудная работа... — М? О чем ты? —... Но его туловище слишком большое, чтобы его можно было неприметно спрятать в один пакет... А если разрубить пополам? Федор опять начал рассуждать вслух. Коля иногда по привычке реагировал на это, но быстро понимал, что ни одно из слов не адресовано ему. Наверное, сейчас самое время поточить нож. Гоголь в свои восемнадцать с хвостиком лет был очень хозяйственным, хоть и вышел из детского дома, поэтому почти всем хозяйством по дому занимался именно он. В том числе и точил ножи. Раньше ему не нравилось быть ответственным за все хозяйство в доме, но он привык, иногда даже получал удовольствие. — Я схожу за мусорными пакетами, — сказал Федор в перерыве между ширканьем ножа о точильный камень. — Хорошо. Постарайся только не добавить нам проблем в виде второго трупа. Встретишь Некрасова — беги. — Очень смешно, — закатил глаза Федя, звякнул ключами и ушел. Наверное, если бы они вместе не жили в детском доме бок о бок порядка десяти лет, Коля заволновался бы, что Федя струсит и убежит или позвонит в полицию. Но после стольких передряг вместе, ему попросту не верилось, что его лучший друг способен на такое. Лучший друг... Гоголь горько усмехнулся этой мысли. Как же невыносимо постоянно повторять эти два слова. Они как ошейник с шипами вовнутрь, впивались в горло, не пускали дальше, не позволяли большего. Хорошо, что в Достоевском не проснулась способность читать мысли, иначе после первого же взгляда в сторону Коли, Федор бы постригся в монахи где-нибудь в Сибири, где кроме самых толстокожих медведей никто не обитает. И смех и грех. Федор возвращается через двенадцать минут. Коля выглядывает в прихожую, чтобы удостовериться, что это точно он (долгий контакт с мертвым человеком на всех наводит паранойю), и застывает на месте, увидев в чужих руках не только черные мусорные пакеты, но и две пары резиновых перчаток вместе с легким, скорее всего туристическим, топориком. — Это по мою душу? — с нервным смешком спрашивает он. — Где ты вообще его взял в час ночи? — На базаре. Там точно нет камер, меня никто не запомнил, все в порядке. Топор я сунул вовнутрь пальто, под мышку, его никто не видел. Гоголь кивнул. Им нужно было скоротать еще около получаса, но голова была занята только предстоящим... Событием. — Я... Никогда до этого не разрезал людей на части, — произносит Коля, посмотрев в темные глаза напротив. — Поверь, я тоже. Давай сходим в церковь завтра? Вместе. Один я не справлюсь с тяжестью своих грехов. Коля вздохнул устало. Это первый раз, когда Федя предлагает ему вместе сходить... Туда. — Если доживем, то сходим. Достоевский посветлел в лице. — Мои знания в анатомии довольно скромны, но вдвоем мы справимся. — И все-таки... Зачем тебе топор? Федор посмотрел на орудие, будто бы и сам забыл о его существовании на несколько минут. — Перерубим тулово напополам, чтобы легче было маскировать. — Но ведь... Если мы перерубим его, то все органы выпадут, разве не так? — Да, но какая разница? В мешок — и готово. А там пусть что угодно бултыхается. Федор разулся, отставил топор к двери ванной и прошел в комнату, соединяющую в себе и спальню, и рабочий уголок, который они оборудовали специально для учебы Достоевского. В нем иногда занимался и Гоголь, но его колледж не предполагал много домашней работы, так что без Федора это место в основном пустовало. Коля заходит тоже и присаживается на кровать, пока Федор сел на стул у своего стола. — Знаешь, я конечно думал, что мы во всякие передряги можем попасть, но чтобы в такую... — Гоголь усмехнулся. — Нам нужно переодеться во что-то, что не жалко выкинуть, — он в привычной манере проигнорировал реплику и подошел к шкафу. — Крови будет много. Коля кивнул, наблюдая, как Федор выбирает что-нибудь на смену одежды, в которой он ходит в университет. Неужели Достоевский и правда совсем не возвращался домой с утра? Что он мог делать до двенадцати ночи, когда его занятия кончаются в шесть? — Лови, — на колени прилетает собственная одежда Гоголя: черные треники с дыркой на коленке и темно-синяя футболка с логотипом какой-то политической партии, подаренная за участие в выборах. — Эй, только не эту! — Почему? Она вся дырявая. — Вообще-то ты мне ее отдал, она мне дорога. Ищи другую. Федор не сдержал своего удивления к такому трепетному отношению к подаренной вещи. — Я куплю тебе другую, надевай. — Нет! Коля встал сам, отодвинул друга от шкафа и выбрал хоть и более приличную, но менее любимую серую майку. У Федора же из вещей, которые не было жалко, была лишь растянутая чуть ли не до колен домашняя футболка. — Надень мои шорты, если запачкаешь — ничего страшного. Он кивнул, взял вещи и закрыл скрипучую дверцу. Переодеваться друг перед другом никогда не было проблемой... До недавнего момента. Чертовы чувства сейчас мешали Гоголю абсолютно во всем. Он ощущал непреодолимое желание вновь взглянуть на обнаженного Достоевского, обвести взглядом едва выступающую дорожку позвонков, взглянуть на тонкие запястья, усеянный родинками живот... Прогоняя эти мысли прочь, Коля влез в штаны, которые слетали с него, если не затягивать плотно шнурки, натянул слегка пахнущую потом и дезодорантом майку и распустил волосы, желая привести их в более опрятный вид. Волосы расчесываются с трудом, слегка болезненно, он ведь после звонка даже не причесался, позабыв, как сильно его волосы могут запутаться во время сна. Сколько бы он не старался, пряди выпадали из прически, виной тому все еще не проходящая слабость и дрожащие от волнения руки. Коля уже хотел забить и сделать пучок, когда почувствовал чужое присутствие за спиной и руки, которые собрали всю копну волос в одну ладонь. — Я помогу, — тихо сказал Федор. — Х-хорошо, — по спине пробежали мурашки, когда он почувствовал чужое дыхание на оголившейся шее. Достоевский иногда помогал ему заплетаться, для них это не в новинку. Он уже научен быстро делать аккуратную косу (а иногда и две), которую он однажды шуточно назвал «русской красой», наблюдая смесь смущения и удовольствия на лице Гоголя. Момент Икс наступает слишком быстро. Федор убавляет воду до маленькой струйки, отдает желтую пару перчаток Коле, сам натягивая синие. У Гоголя от волнения подрагивают губы, то складываясь в улыбку, то опускаясь до неудовольствия. — С чего начнем? — Руки, — кротко отвечает Федор. — Одного ножа будет достаточно. Смотри. Достоевский нагибается, чтобы что-то продемонстрировать. — По отдельности отделим кисти, локти и плечи. Начинай срезать кожу и мышцы, как только дойдешь до сустава, соединяющего две кости, то можно смело отделять, там ничего мешать не будет. Он отходит в сторону, предоставляя место для Коли и сам наблюдая за его работой. Снятие кожи было похоже на очистку овощей или фруктов, а темно-розовые мышцы были мякотью. На удивление, это было очень просто. Неужели вот эти два сантиметра толщины способны на самом деле защищать людей от физических повреждений? От такого сравнения становится слегка не по себе. Задумавшись, Коля чуть не снял кожу с собственного большого пальца, порвав перчатку и отделавшись только легким испугом. — Вот он, сустав. Руби. В руке оказывается обезображенная кровавая кисть, которую сразу же отнял Федор и бросил в мусорный пакет. Получив вторую, Достоевский туго обматывает его вокруг конечностей и толстым слоем скотча превращает пакет в сероватое гладкое нечто. Довольно неприметно. Локти приходится сгибать, иначе попасть между костей трудно, а в плечевую связку он попадает далеко не с первого раза, оставляя на коже несколько глубоких отпечатков лезвия ножа. — С ногами то же самое, только с бедрами будет чуть посложнее. Будем рубить шейку бедра. Гоголь не знал, что такое шейка бедра, но решил пока не спрашивать. Федор периодически брал лейку душа и смывал скопившуюся кровь, в том числе и на мертвом теле. — Счет за коммуналку будет просто космический, — произнес он как-то обреченно, что вызвало у Коли облегченный смешок. Действительно, это то, о чем нужно волноваться именно сейчас, с полурасчлененным трупом в ванне. Когда приходит время бедер, приходится стянуть последний элемент одежды — белье — это делает менее брезгливый Коля, откидывая мокрые боксеры в таз. В это время, одной рукой опираясь на торс, Федор хватается за правое бедро трупа, поднимая его и отводя в сторону. Теперь Гоголю можно лицезреть разрез мышц, на том месте, где когда-то было колено, внешне напоминающий канат, с такими же торчащими мелкими мышцами-нитками и костью по середине. По телу поползли неприятные мурашки, фантомно заболели собственные колени. — Я думаю, обойдемся без топора, просто сильнее замахнись и руби здесь, — он указывает на примерное расположение кости. После счистки мешающей кожи Коле понадобилось три сильных удара и одно пилящее движение, чтобы не поцарапать ванну. Второе бедро поддалось быстрее. Но и брызнуло кровью больше, сильной струей попадая на стены, одежду обоих и на лицо Гоголю. Он зажмурился, выпрямился и слегка испуганно посмотрел в зеркало. Федор опомнился быстрее, откинул оказавшуюся в руках отделенную конечность, намочил тряпку под струей воды и стер все брызги с его лица. — Аккуратнее! — раздраженно шикнул он, повесив тряпку на стенку ванны. Нужно будет не забыть кинуть ее в стиралку. А пока пусть тут побудет, мало ли что. — Я чувствую, что скоро мы точно раскрошим нашу ванну, нужно подложить что-нибудь под тело. Уложи пока бедра в пакет. Коля еще недолго смотрел на себя в отражении зеркала, точно уверяясь, что густой и теплой жидкости на лице больше нет. Федор возвращается в ванную с огромным пододеяльником, сложенным в несколько раз. Коля приподнимает значительно полегчавшее тело, чтобы подложить под него спасительную ткань. — Теперь голова. Нужно дойти до шейных позвонков и разрезать ровно между ними, должно быть несложно. И так и получается. Гоголь уже наловчил руку и с каждым разом брал ножом все глубже и глубже, отрезая целые пласты кожи. Благо, в этот раз ничего кровью не брызгает из-за продольных разрезов на шее, которые вывели бо́льшее количество крови из организма. Прежде, чем передать голову в руки Феде, Коля недолго задерживает на ней взгляд. Глаза были закрыты, волосы черны от воды... И все-таки жаль было его. Хоть это и несчастный случай, смерти Тургенев не заслуживал. Да, был задирой и слегка грубоват, угрожал направо и налево своими суперсильными «Призраками», но ведь не дрался ни с кем. Даже денег им одолжил, практически их не зная. Иван ведь был на два курса старше Федора, еще и с философского, но стоило им только пересечься на совмещенной лекции, как Достоевский получил к себе слишком много внимания от него и его компашки. И чего им только было нужно? — Госп... В смысле, кхм, не медли. И не жалей его, он не был хорошим человеком. — Но и плохим не был. — Откуда такая уверенность? — хмыкнул он, шурша пакетом. И единственное, что им осталось, так это туловище. Его, конечно, можно было засунуть и в один пакет, но оно было слишком огромным и приметным. — Я думаю, его нужно перерубить напополам. Руби там, где кончаются ребра, не промахнешься. Это было громко, трудно и долго. Топор врезался в кожу и не желал прорубать ее за один удар, застревая с неприятным хлюпаньем. Пододеяльник весь намочился водой и пропитался кровью, его скорее нужно было отправить в стиральную машинку. Федор вздыхал каждый раз, когда топор застревал в теле, и старался не смотреть на открывшиеся внутренние органы. Начало очень неприятно пахнуть. К тяжелому запаху металла добавилась горькая вонь кала. Достоевский знал, что так случится, но надеялся, что этот запах не будет таким сильным и неприятным. Однако он держался до последнего, чтобы не убежать открывать все окна нараспашку, ведь знал, что должен быть здесь не столько, как контролирующее лицо, сколько в качестве моральной поддержки. Наконец тягомотина завершилась с последним ударом топора. Они одновременно схватились за пакеты, молниеносно укладывая обе половины каждую в свой. Стоило только с этим покончить, как, скинув перчатки, они выбежали из ванной. Не только из-за вони, но и из-за всего произошедшего там. Они переглянулись, но не сказали друг другу ни слова, расходясь по квартире, чтобы проветрить ее. Когда Коля так отважно выдал свой план по избавлению от тела, он и не знал, что это будет так трудно морально и физически. Что-то внутри него сейчас сидело тяжестью с гирю. Чувство вины? Нет, это бред. Он ведь ничего такого и не сделал, наоборот, спас друга, избавившись от практически незнакомого человека, и все равно... Ощущение было такое, будто он собственноручно убил Тургенева и перерезал всю его семью. Высунувшись в окно кухни, Гоголь вдыхает ночной промозглый воздух полной грудью и встречается взглядом с Федором, сделавшим то же самое на балконе. Коля бы даже улыбнулся, если бы не сидящее внутри разъедающее чувство. Достоевский кивнул головой в сторону, указывая на то, что им нужно вернуться. Им предстоит уборка и душ. — Нужно почистить все, постирать нашу одежду, пододеяльник, тряпку, — начинает перечислять Федор, когда они встретились у ванной. — Все поверхности помыть с хлоркой и перекисью... По отдельности, конечно, а то отравимся. Сначала все дезинфицировать водой с хлоркой, а потом перекисью протереть все. Насовсем от крови не избавит, но многие частицы уберет. Перчатки лучше пока не убирать в сторону. Коля кивнул. Федор выглядел очень спокойным для того, кто тридцать минут наблюдал, как расчленяют человека, и даже содействовал этому. Они вместе загружают стиральную машинку, но пока не запускают ее, оставляя место для одежды, которую они вскоре снимут. Федя выкидывает всю одежду Ивана в новый мусорный пакет и выставляет из комнаты, пока Коля набирает воду в ведро и не жалеет на нее хлорки. Постепенно ужасная вонь уступила характерному хлорке запаху. Федор наклонился, чтобы вымыть ванну и стенки стиральной машинки, куда тоже попали брызги крови, а Коля принялся за кафельный пол и стены. Конечности обоих ныли от усталости, очень хотелось спать, но они добросовестно вымывали каждый сантиметр. Для обработки перекисью пришлось взять две новые тряпки. Вдвоем уборка всегда проходит быстрее. Все восемь минут они молчали, но это молчание не было неловким, наоборот, в молчаливой компании друг друга они восстанавливали силы. — Нужно выбрать время, когда мы избавимся от трупа. Сегодня или завтра ночью? — произносит Федор, выбрасывая все тряпки в барабан стиральной машины. — Хотелось бы сегодня, я больше не могу выносить его... «Присутствия» здесь. — Тогда помоемся и пойдем? Коля кивнул, споласкивая стены и ванну лейкой душа. — Набери ванну, погреемся. — В-вместе? — Да, и так уже весь месячный запас воды израсходовали, вместе будет поэкономнее. Гоголь понимал, что в этом нет ничего такого, в детском доме было намного хуже, в общей душевой было от пяти до пятнадцати человек одновременно, но ведь тогда он не чувствовал ничего такого по отношению к своему другу. Так неловко даже, что Достоевский и не догадывается о такой возможности, для него Гоголь, вероятно, стал братом, а он... Думает о таком. Воткнув пробку в сливное отверстие ванны, он включил воду на всю, рукой регулируя температуру. — Сделай погорячее. — Принято, — улыбнулся Коля. — А ты сходи за полотенцами... И за одеждой. Вместе с одеждой Федор вернул в ванную всю бытовую химию. С горячим воздухом вновь поднялся разъедающий ноздри запах хлорки, но он был куда лучше, чем прошлые запахи, которые им приходилось слышать сегодня. — В следующий раз раскошелюсь на какую-нибудь пену для ванны, — сказал Коля, набрав в руку гель для душа и поднося ее к крану. Развернувшись, чтобы сказать что-то Достоевскому, Гоголь слегка столбенеет, видя, что тот уже раздевается. — Она же еще не набралась, — произносит он тихо. — Я не могу больше ждать, я чувствую на себе... Все это. Футболка и шорты сразу летят в стиралку, после небольшой паузы белье тоже оказывается в барабане. — Раздевайся и запускай машинку уже. Чем быстрее мы избавимся от всех улик моей вины, тем лучше. Федор садится в ванной со стороны крана и поджимает ноги. Коля раздевается неспешно, слегка неуверенно. И стоя полностью голым, спиной к Федору, чувствует себя неловко, хотя и знал, что тот вряд ли смотрит. Когда Гоголь садится в ванную, Достоевский уже расслабленно прикрыл глаза, медленно дыша, как будто дремал. Но ресницы подрагивали, выдавая его с головой. — Голову мы выкинем в обычный мусорный пакет, как раз там накопилось, мусорщики пакеты не просматривают, главное ее поглубже засунуть... — бормочет он. Даже в таком состоянии не может перестать думать? — А конечности раскидаем по разным набережным, только там где поглубже... Нужно натянуть капюшоны и не вызывать подозрений, хотя... Прохожие зеваки все равно не удостоят это вниманием, для петербуржцев привычное явление видеть, как туда что-то выбрасывают... Коля улыбнулся этой милой привычке и заколол свою косу крабиком. Голова не была грязной, но даже если бы и была, им бы пришлось долго ждать высыхания его волос, что непозволительно сейчас. — Эй, хватит уже думать, давай быстро помоемся и покончим с этим. Федор вздрагивает и часто моргает, будто его застали врасплох. — Д-да, конечно. Достоевский берет пластиковый ковшичек, черпает воду из ванной, слегка задевая коленку Гоголя, и, наклонив голову, поливает волосы. У Федора они высыхали за рекордно быстрые сроки, так что ему можно было помыть и голову. Коля схватился за мочалку, только бы отвлечь себя от той мысли, что они принимают ванную один на один. Химозно-сладкий запах геля для душа отвлекает, колючая мочалка дает расслабление уставшим мышцам, заставляя на мгновение забыть все происходящее за эти безумные два часа. Чуть помедлив, Коля потер и лицо тоже, будто бы на нем до сих пор остались брызги той крови. Лицо раскраснелось от усиленного трения. — Потри и меня тоже, — просит Федор, закончив мылить волосы. — И посильнее, чтобы точно отмыть. — Но ты ведь... Не настолько грязный, — опешил он. — Это только так кажется. Достоевский приближается, заставляя сердце Гоголя пропустить пару десятков ударов. Затем разворачивается спиной и убирает темные волосы на один бок, демонстрируя бледную шею, на которой поблескивала серебряная цепочка с крестиком. Серьезно? Можно? Точно можно? Даже сквозь мочалку касания его кожи ощущались... Иначе. Не так, как своей. Федор расслабленно выдохнул, сам подставляясь под жесткое растирание, а стоило коснуться низа спины, как он выгнулся против воли, хватаясь руками за бортики ванной, выливая из нее воду. — П-прости, я случайно, — оправдывается он, опуская голову. Над их головами что-то щелкнуло, кротко звякнуло, и комната погрузилась в темноту. — Черт! — первым отреагировал Коля. — Это свет отключили или лампочка перегорела? — Машинка до сих пор работает, — отозвался Федор, после короткого молчания. — Значит лампочка. Благо, не взорвалась, как в прошлый раз, и на том спасибо. — И не напоминай, — выдохнул Гоголь, вспоминая, как ему приходилось вытаскивать кусочки стекол из самых разных мест Достоевского. — Это знак, чтобы мы не засиживались. — Да, давай сюда мочалку, я домоюсь сам. В кромешной темноте ничего не видно. Вообще. Поэтому первые пару раз Коля промахивается, мажет рукой по плечу, затем по волосам. Федя уже сам хочет забрать ее, разворачивается вполоборота, но касается то щеки напротив, то груди. — Да просто положи ее уже в воду, — нервно сказал он, когда ему надоело пытаться. — А, точно, — сквозь смешок произнес Коля. Мочалка шлепнулась в воду, а Гоголь уже привстал, чтобы покинуть горячую воду, когда почувствовал прикосновение... Ниже живота. Федор случайно ткнулся пальцами в правую тазовую косточку и мазнул ниже, к лобку. А затем испуганно отдернул руку. Коля сильно прикусил нижнюю губу, чтобы не выдать свою реакцию. — Дождаться, пока я выйду, было не судьба? — только и смог произнести он, вылезая из ванной. А затем с громким шлепком прокатился мокрыми ногами по не менее мокрому кафелю до двери, падая на пол. Благо, не навзничь. Гоголь больно ударился ягодицами, а затем тело перевесило, и на пол он грохнулся правым боком, ударяясь головой о стиральную машинку. — Ты упал?! — испуганно вскрикнул Федор и инстинктивно повернулся в сторону шума, выливая на пол и Колю еще воды. — Нет, я взлетел! — испуганно-злобно прикрикнул он, потирая ударенный висок. — Ты как? В голове слегка гудело, но, вроде, все было в порядке. — Жив буду. Я пойду переоденусь там, где посветлее, иначе точно не доживу до утра. А ты не выходи пока из ванны, я все подотру и постелю что-нибудь. Федор угукнул и лег на спину, чтобы сохранить тепло и не замерзнуть от открывшейся двери, впустившей прохладный воздух. Там ведь до сих все окна нараспашку открыты. Коля возвращается через пять минут одетый с полотенцем и фонариком в руках. Вытерев все лужи, он постелил его более сухой стороной вверх и поднялся. — Давай, выходи, — Гоголь даже подал ему руку, чтобы Достоевский не повторил ту же судьбу. И Федор благородно взялся за нее, элегантно выходя из воды так, как выходит дама из кареты. Коля отвернулся, чтобы спрятать улыбку.

***

Разгоряченную после ванны кожу опять обжигает ледяной питерский ветер вместе с моросящим дождем. В руках у Федора два мусорных пакета, один из них крупный, с бытовыми отходами и запрятанной в глубине отрезанной головой, другой менее плотный, с одеждой, а на плече висит студенческая сумка через плечо, в ней пакет с ладонями, локтями, плечами и ступнями. У Гоголя сумка потяжелее вместе с туловищем и оставшимися частями ног. Все нужно раскидать по разным сторонам Невы и зацепить Мойку, там глубоко, там не найдут. Изначально Федор предлагал разделиться и выполнить эту работу быстрее и неприметнее, но Коля настоял, что в таком нестабильном состоянии он друга никуда не отпустит. Им одного трупа уже хватило. — Как думаешь, что хуже, быть заживо захороненным или... Вот так вот оказаться по частям в реке? — спрашивает Гоголь. — Не знаю. По крайней мере, от моей способности умирают за секунду, а в гробу, прежде чем уснуть от недостатка кислорода, пройдет примерно десять мучительных минут. — Десять минут лежать в деревянном ящике без возможности выб-браться?! — голос Коли задрожал. — Да. К тому же, будучи в сознании, этот страх осознания, что ты вот-вот умрешь... Испортит все то таинство смерти. Но такие великомученики имеют больше шансов попасть в Рай. Все мосты были разведены, поэтому на улице было мало людей, все коренные спали, ведь знали, что им никуда не выбраться, а туристов в этом месяце нет, все складывалось идеально. Федор очень заметно нервничал, сбрасывая черные пакеты, боялся, что слишком громко, что слишком приметно, что они кого-нибудь встретят... Но вокруг была тишина, даже машины проезжали мимо раз в пять минут. Еще зимний мартовский холод не выпускал никого погулять. — Ох, как долго я буду молиться перед сном, — произносит Федор, потирая ладони друг о друга. — А в церкви исповедываться буду часа два. Пускай Бог все узнает, все услышит. У Коли слеплялись глаза от усталости, но он не мог позволить себе вырубиться, остались еще ступни, а они почти закончили. Время полчетвертого утра, повезло, что завтра никому из них никуда не нужно, кроме, естественно, запланированного похода в церковь. Но Гоголь надеялся, что они не пойдут на утреннюю службу, а подтянутся туда днем. — Тебе тоже нужно исповедаться, Коль, — внезапно произносит Достоевский. — М? — эти слова даже ободряют слегка. — А мне-то зачем? — Человек грешен. Неужели у тебя не найдется ни одного греха, которым ты хочешь поделиться с Господом? Это все либо огромное совпадение, либо Дос подозревает что-то... Какова вероятность, что он догадался о влюбленности в себя? — Не думаю, что у меня есть такие, — улыбнулся Коля, чуть опираясь на Федора локтем. — Разве можно сказать по моему чистому личику, что я злой грешник? Мне кажется, нет. Я вместе с тобой твою постную еду ем, да я ж намного менее грешен, чем ты, дружище. Федор поджал губы, складывая руки на груди. — Как знаешь. Они вернулись домой в без пяти четыре утра. Коля валился с ног от усталости и еле доплелся до кровати, засыпая на ходу. — Эй, не нужно заваливаться на нашу кровать в одежде! — Ничего не знаю. Если нужно — раздень меня, а я спать. И правда, стоило голове Коли коснуться подушки, он сразу же засопел. И Федор понимал, что это его вина. Абсолютно все, что произошло... Он во всем виноват. Достоевский чувствовал себя полным уродом, припоминая, как много Гоголь из-за него страдал. Почему они до сих пор друзья? Почему Коля еще не сбежал от него, магнита всех проблем? Надо бы извиняться перед самим Колей за каждую рану, полученную по его вине, а не у Бога прощения вымаливать, но Федор не привык так. Половину времени, которое он каждый день отводил на молитвы, он просил у Бога именно за Гоголя, чтобы он больше не страдал, чтобы обрел счастье, нашел любимого человека и далее по списку. Вот и сейчас он вновь сел на колени, закрыл глаза и стал читать молитвы одну за другой. Но не прошло и пяти минут, как перегруженный за целые сутки мозг отправил его спать прямо между молитвами. Упав головой на кровать, он уснул сидя.