Пробуждение

Под утро позвоночник Достоевского, по ощущениям, деформировался в трость и захотел выбраться из тела, сбежать как нос из той шуточной истории, которую Гоголь ему рассказал. И даже то, что он переполз на кровать утром, все равно не спасло его от боли. Перевернувшись на правый бок, он сонно похлопал глазами, замечая, что Коля уже не в кровати. Где же он тогда? Часы на стене показывали, что время уже одиннадцать. Федору даже удалось урвать семичасовой сон, несмотря на поздний отбой. В два раза больше, чем обычно. Встает он с трудом, хватаясь за поясницу, аки престарелый пенсионер. Рука первым делом хватается за расческу, чтобы привести волосы в порядок. Затем Федор переодевается в домашнее. Он, как и Коля, все-таки уснул в уличном. Гоголь отыскивается на кухне. Он уже поджарил два последних яйца вместе со старой жареной картошкой на одной сковороде. От кружки с растворимым кофе шел слегка уловимый пар. — Доброе утро, — произносит Федор, получая в ответ ленивый кивок. — Давно проснулся? — Минут пятнадцать назад, — и, отхлебнув, продолжил: — Такой отвратительный сон приснился... Знаешь, вот бывают кошмары, когда ты сразу просыпаешься от ужаса, а есть такие, которые тебя до последнего не отпускают... — Что снилось? — Не хочу это вспоминать. Просто... Ощущаешь себя собственным врагом, из-за того, что не можешь проснуться и воспринимаешь все за чистую монету. Достоевский взял тарелку и положил себе остатки еды. Затем сел за деревянный, пошатывающийся от любого движения стол, напротив Гоголя, и принялся за еду. — Ты не передумал пойти со мной в церковь? — Нет... Не передумал. Когда пойдем? — После завтрака. Заодно в продуктовый заглянем, мне стипендия пришла. У тебя что? — Тоже скоро придет.

***

Гоголь церкви ненавидел. Абсолютно не переносил противный кислый запах, заунывный хор и толпу пенсионеров, падающих попам в ноги. И чего только Федор нашел здесь? — Я пойду исповедуюсь. Постараюсь недолго, — предупредил Достоевский, собираясь уходить. — Стой! — Гоголь хватает его за запястье. — Ты же не будешь рассказывать... Про сегодняшнюю ночь? Ты после этой исповеди и отъехать можешь в места не столь отдаленные. Федор опустил глаза, слегка смутившись вопросу. — Конечно... Не расскажу. Пусть этот грех висит на мне всю оставшуюся жизнь, я заслужил. Коля отпускает его, надеясь, что ничего лишнего он не расскажет. Не хотелось бы увидеть друга на нарах, а вдобавок еще и самому отъехать за содействие. Очередь на исповедь была огромной, и Гоголь со своими атеистическими взглядами не мог этого вынести. Как вообще идея отмаливания грехов работает? Ты можешь сделать что угодно, но Бог все простит, если ты просто скажешь это вслух? Он закатил глаза. По крайней мере, в храмах хотя бы красиво, можно было занять время рассматривая красивые фрески и иконы. Точно так же, как и его сейчас пожирают глазами старики, вместо того, чтобы заниматься своими делами. Что? Нужно было голову покрыть, раз волосы длинные, или как это работает? Попадая в любую церковь, Коля начинал злиться, сам не зная почему. И Федор знал это, поэтому никогда сюда и не звал. Но в этот раз Гоголь здесь в качестве поддержки, он понимал, как Достоевскому трудно. Коля был хорошим другом, только «капризным» слегка, как говорили воспитатели. Никто, кроме Федора, не выдержал игру в «ты мне враг — ты мне друг», «отойди, не хочу тебя видеть — подойди, ты что, не видишь, что ты мне нужен?». Иногда Коля уходил спать на кухню, просто потому что становилось невыносимо, но сам же на третий день приползал обратно, а Федор не говорил ни слова, будто ничего и не было. Достоевский возвращается неожиданно, касается плеча, чтобы обратить на себя внимание. Гоголь даже потерял счет времени, пока размышлял об этом. — Я закончил, — он улыбается как-то странно, очень довольно. — Тебе что, пообещали там проход в Рай вне очереди, или ты чего такой счастливый? — по-доброму усмехнулся Гоголь. Он уже давно не видел друга таким расслабленным и счастливым. Хотя бы вера в Бога позволяет ему ненадолго забыться от проблем. — Почти. Пойдем уже, нам пора. Коля пожал плечами и вышел вслед за Федором. Но не прошли они и пары шагов, выйдя из церкви, как Достоевский остановился на верхней ступеньке, примыкающей к крыльцу храма лестницы, сложив руки на груди. Гоголь встал рядом. — Ты чего призадумался? — Знаешь... На исповеди я осознал кое-что, — он поднял голову к небу. — Я искренне и с самого детства верил в Бога, постился, молился... Я никогда не думал, что могу получить что-то взамен на это. Но я получил. Эту силу. Коля от удивления поднял брови, на смея перебивать. — Я часто слышал и читал, что люди не боги, чтобы отнимать чужую жизнь... А мне досталась сила, которая способна убить прикосновением. Мне никогда не стать Богом, я вечный его раб, но... Не подарок ли это небес? — Федор поворачивается к нему. Глаза сияют фанатизмом и безумием. — Бог сказал, что я достоин этой силы, не воспрепятствовал нашему с тобой плану, следил за нами, помогал. Он на моей стороне! У Гоголя не было слов, чтобы выразить свои эмоции. Он безумен! Такая большая сила все-таки свела его с ума! — Я понимаю, ты думаешь, что я ненормальный, но ведь сам посуди... Мне никогда так по жизни не везло. Если бы не Бог, нас бы тысячу раз заметили, мы бы сейчас в тюрьме сидели. Меня... Опьяняет лишь мысль, что Он заметил меня, мою веру... Наверное, Он не одобрит следующего, но я обязательно извинюсь перед Ним в следующий раз, — Федор касается шеи Коли, делая к нему шаг. Гоголь натурально испугался внезапного близкого контакта, он двенадцать часов назад точно так же человека убил, что если и сейчас...? Но отпрянуть не дает рука, давящая на шею, заставляющая нагнуться, чтобы в следующую секунду коснуться губ, обветренных, раскусанных до крови в нескольких местах. Губ Федора. Невинный Достоевский в девятнадцать лет не умел целоваться, но это лишь добавляло очков в копилку вещей, за которые Гоголь его любил, поэтому просто завис на месте, прижавшись своими губами к чужим. Коля отстраняется первым, быстро-быстро моргая. О чем он вообще думает?! — Т-ты... — Идем, — Федор отвернулся, не сумев сдержать улыбку. — Нам еще за продуктами нужно. И первый быстрым шагом спустился со ступенек. Гоголь побежал вприпрыжку, тщетно пытаясь достучаться до Достоевского словами. Ничего, они еще поговорят об этом дома... Именно такими и были их последние три года в холодном Петербурге. Спокойные и счастливые. Но стоило Достоевскому выпуститься из университета, как в их жизни начался настоящий ад с переездом в Японию, чтобы укрыться от полиции и властных людей, хотевших заполучить себе способность Федора, потерей глаза у Коли и войной группировок... Никогда Гоголь не хотел быть ввязанным в такое, и уж тем более не хотел стать пешкой на огромной шахматной доске мультинациональных организаций, но судьба распорядилась с ним совсем иначе.