Лучшая ошибка

      

Некоторое время спустя

      Мышцы уже ныли от натуги, дыхание давно сбилось, но он продолжал бежать, вытягивая из себя все силы, желая вымотать организм так сильно, чтобы по возвращении Питер смог просто лечь и отрубиться, не успев упасть в поток мыслей.       Музыка в наушниках играла так громко, что любой внутренний голос охрип бы, пытаясь прорваться, а сейчас Питер не хотел думать ни о чем. Ощущая себя подвешенным в воздухе и неспособным к рефлексии, он чувствовал некое подобие спокойствия. Потайной частью своего мозга, от которой он усердно пытается отгородиться, Питер все же понимал, что он просто избегает ответственности и принятия решений. Каждый раз обещая себе разобраться с этим позже он откладывает и старается больше никогда не заглядывать в этот ящик.       Приближалось Рождество и тяжесть праздника наваливалась полным ходом, заставляя грудь щемиться. Оббегая толпу гуляющих подростков, которые радуются надвигающимся каникулам и уже строят планы как классно их провести, Питер усмехнулся и позавидовал их беззаботности и легкости. Свежевыпавший снег хрустел под кроссовками, когда он сворачивал с центральной тропы, углубляясь в небольшой подлесок, уж слишком давят на глаза многочисленные гирлянды и шары, мерцающие в полумраке.       Сделав последний рывок, уже на пределе сил, Питер замедлился и перешел на шаг, восстанавливая дыхание он сделал музыку тише, оставив ее лишь на фоне. Звук пришедшего сообщения неприятно отозвался в ушах, но он не спешил доставать телефон.       Паркер почти полностью восстановился после приключившегося, на его теле осталось множество шрамов и отметин, но это не являлось проблемой. Единственное, что его сейчас беспокоит — вечно трясущиеся кисти рук и ноющая точечная боль, которая всякий раз обостряется при переменчивости погоды.       После выписки из больницы Тони настоял, чтобы он прошел курс физиотерапии и восстановления мелкой моторики, но это не привело к ощутимым результатам. Врач заключил, что скорее всего это либо необратимые последствия травм, либо психосоматика и в таком случае это не их профиль, так что Питер отказался посещать курсы дальше.       Вернувшись обратно на тропу, он ощутил сладкий запах ваты и кукурузы и решил порадовать себя порцией чистого сахара. Удобно разместившись на скамейке, Питер окинул взглядом прохожих и отщипнул кусочек сладости. Вот идет пара, у них одно из первых свиданий, девушка потрясающе выглядит и воодушевленно что-то рассказывает своему спутнику, который не сводит с нее взгляд, скорее всего он не слышит и половины, завороженный ее красотой. Питер представляет на их месте себя и Тони, встреться они при других обстоятельствах. Их неловкие взгляды и чувства долгожданной встречи, робкие первые и жадные после касания. Но оказалось он не может придумать ситуацию, при которой он бы встретил Старка, и они пошли на свидание.       В противоположную сторону от молодой пары, к выходу из парка, шла семейная с ребенком. Мальчик держал их за руки и периодически отталкивался от земли, вынуждая родителей качать его, и они весело смеются. Питеру завидно. Внутри что-то защемило.       Обратный путь занял больше времени, чем Питер планировал. Ему до безумия нравится Нью-Йорк, его ритм, жизнь, люди. Находясь в толпе, где тебя видит каждый прохожий, ты все равно остаешься незамеченным. Он шел довольно медленно, наслаждаясь видами и запахами, давно потеряв ощущение времени.       Тихо, насколько это возможно с его тремором, открыв дверь квартиры, Питер сбросил обувь, и прошел в кухню-гостиную. Щелкнул чайник и сел за стол, утопив лицо в ладонях он устало выдохнул весь воздух и потер виски при вдохе. Сейчас, когда в его жизни наступила пауза, не нужно было никуда бежать, опасаться за свою жизнь и выживать, он смог взглянуть на себя, свою жизнь с другой стороны. Увидеть, по-настоящему осознать ужас и неправильность совершенных им действий. Ему казалось, что вся его жизнь была прожита напрасно, он не совершил ничего достойного, не принес в этот мир ничего хорошего и светлого, только боль, разрушение, несправедливость, оправдывая это единственным вариантом спасения своей собственной жизни. А стоило ли оно того? Надо было ли ее спасать? Эти вопросы преследовали его, ранним утром после бессонной ночи, в которой он то проваливался в сон, то выныривал, вздрагивая, не понимая спал ли вообще, забирались в его голову, разъедая изнутри, сковывая душу, словно лед, до самой ночи.       Услышав щелчок Питер поднялся, сделал чай, и плюхнулся обратно. Нахлынувшие мысли разъедали, он потер глаза тыльной стороной пальцев, надавив сильнее необходимого, словно пытаясь их выдавить. Внутри зудело, его распирало желание что-то сделать, только бы не чувствовать всего этого.       Экран телефона загорелся, сообщая о пришедшем уведомлении, но никаких сил отвечать не было. Оставив чай на столе, он направился в душ, желая раствориться под струями слишком горячей воды. В тени ванной, смотря на отражение в замутненном зеркале Питер видел серое лицо, усталые глаза и пустой взгляд. Стены казались тесными, как будто они сжимаются, утягивая на дно, в котором Питер медленно тонет.       Капли разбивались о израненную кожу, горячая вода окутывала, но не смывала ту боль, что жила внутри — боль, которая стала верным спутником, тяжелым бременем. Утопая в раздумьях о будущем, он пытался найти в нем надежду, вычленить хоть тонкий просвет, место, где лед достаточно хрупкий чтобы вырваться на поверхность.       Ненависть к себе — это пламя, что пожирало его душу, как пожирал огонь сухую траву. Закрывая глаза, он пытался найти ответы, поедая себя мыслями о том, что могло бы быть, и о том, что так и не случилось.       Сквозь пелену отчаяния видно только один выход — в конце длинного и мрачного туннеля, который он вырыл под своими ногами. Мысли беспорядочным потоком уносят в неизведанные просторы тьмы. Где конец страданий, как остановить эту бесконечную боль, что сводит с ума?       Кажется, что остался единственный путь, единственное решение, которое может освободить от тяжести, что он несет в себе. Идея о смерти приносила какое-то странное облегчение, словно покой после бурного шторма.       Питер выключил воду, крепко зажмурился и быстро потер лицо, пытаясь справиться с нахлынувшими мыслями, но решение уже созрело и въедливым червем царапало мозг. наспех обтеревшись и накинув первую попавшуюся одежду вышел в зал.       Нацарапал короткую записку с извинениями и наилучшими пожеланиями и оставил ее на столе рядом с телефоном, который он так и не решился проверить. Единственный кого может опечалить его смерть Тони, но, Питер уверен, и он не будет долго переживать на его счет, раз уж он не связывался с ним уже более недели и не появлялся и того дольше.       Здесь, на этой стороне нет никого кому он важен, нужен, он ни для кого не значим, а следовательно, зачем ему быть? А на той, другой стороне, все его родные и близкие люди. Он уже не помнит их лиц, едва ли помнит их голоса и запах, да, там ему будет лучше, там он будет не один, думал Питер.       Преодолев ступеньку за ступенькой, Питер быстро поднялся на верхний этаж, замок на двери легко поддался его манипуляциям, и он очутился на крыше. Мелкие хлопья снега кружили, опадая на кровлю и вентиляционные трубы, яркий снег контрастировал с темнотой ночи. Питер втянул морозный запах, заполняя им свои легкие до отказа. Снежинки хрустели у него под ногами пока он подходил к парапету.              Питер стоял на краю крыши, глядя вниз на город, который сейчас казался бесконечно далеким и чужим. Бетонные улицы, укрытые тонким слоем снега, люди, обмотанные в тёплые шарфы и шапки, спешили по своим делам, абсолютно не замечая его. Они несли рождественские подарки, возвращались из магазинов, или просто пытались успеть домой к своим семьям. В их сердцах царило праздничное ожидание, но в этом было что-то невыносимо правдивое: весь мир продолжал двигаться, не заботясь о его боли, о его выборе. И продолжит это делать, когда его не станет.       Огни гирлянд на улицах и деревьях казались Питеру холодными и отстранёнными. Ветер, врываясь в щели между зданиями, хлестал его по лицу, словно проверяя его решимость. Каждый порыв приносил с собой холод, который проникал в самое сердце, делая его ещё тяжелее. Снежинки, легкие и хрупкие, кружили вокруг, прилипая к его ресницам, касаясь кожи, но он не чувствовал их нежности. Он смотрел, как они тают, и думал о том, что с ним произойдёт так же — исчезнет без следа, растворится в холодной пустоте.       «Как же это символично» — подумал он, глядя на снежинки, которые так стремительно теряли свою форму и смысл. Жизнь казалась ему такой же хрупкой и мимолётной. Казалось, что мир сам отказывается от него, словно подталкивая к последнему шагу. Внутри Питера не осталось ничего, кроме этой пустоты — она съедала его, лишала дыхания, делала каждый миг невыносимым.       Он вспоминал свои ошибки и те моменты, когда мог бы пойти другим путём, но не сделал этого. Гидеон… этот человек превратил его жизнь в кошмар, но разве не сам Питер сделал первый шаг в пропасть? «Может быть, я всегда был таким… слабым.» Мысли о предательстве, о том, что он позволил себе стать игрушкой в чужих руках, решать чужие судьбы, как ножом резали его сознание. И теперь… теперь это всё, что от него осталось — один шаг, и конец.       Питер вдруг вспомнил, как в детстве мечтал быть похожим на героя из комиксов, который мог бы летать над этим городом, оставаясь незамеченным, свободным, как птица. Ему хотелось бы, как тому супергерою, спасать жизни и быть сильным. Но это был реальный мир, со своими жестокими реалиями, от которых не укрыться, не спрятаться за маской героя.       Дверь за его спиной скрипнула, и кто-то еще оказался на крыше.       — Боже… успел… ты что творишь? Совсем из ума выжил? —сбивчиво произнёс Тони, восстанавливая дыхание от непредвиденной пробежки по ступенькам.       Питер не ответил сразу. Он продолжал стоять на краю, не поворачиваясь, слушая только шум ветра и гул города внизу. Его мысли были как снежинки, разлетавшиеся и исчезавшие в этом холодном хаосе. Тони же, чувствуя напряжение в воздухе, медленно подошёл ближе.       — Ты правда думаешь, что это выход? — продолжил Тони, его голос теперь был более ровным, но в нём всё ещё чувствовалась тревога. — Если ты прыгнешь… всё закончится. Но что изменится? Ты просто… уйдёшь. И что тогда? Кто останется, чтобы вспомнить тебя таким, каким ты на самом деле был? Кто увидит, что ты гораздо больше, чем тот, кем тебя заставили стать?       Питер закрыл глаза, пытаясь заглушить эти слова. Он чувствовал, как в груди нарастает боль, но эта боль была одновременно пугающе знакомой и странно освобождающей. Он хотел ответить, хотел закричать, что уже не может выдержать эту тяжесть, но слова застряли в горле.       — Тони, ты не понимаешь… — прошептал он наконец, его голос был едва слышен. — Я… я больше не знаю, кто я. Может, я никогда и не знал. Может, я никогда не был чем-то настоящим. Всё, что я делал… всё это было ложью.       Тони сделал ещё один шаг вперёд, осторожно, словно боялся напугать Питера. Каждый его шаг был как попытка проникнуть в закрытую комнату, в которой Питер запер свои страхи и отчаяние.       — Мы все носим маски, Питер, — сказал он мягко, стараясь вложить в свои слова всю теплоту, на которую был способен. — Мы все делаем ошибки, за которые потом корим себя. Но это не значит, что ты не можешь снять эту маску и стать кем-то другим. Кто ты есть на самом деле — это то, что ты решишь прямо сейчас. Ты можешь выбрать — закончить всё здесь, на этой крыше, или… начать сначала. Я помогу. Ты можешь начать новую жизнь, и я буду рядом, позволь мне помочь тебе.       Питер задержал дыхание, обдумывая его слова. Внутри него всё смешалось — страх, боль, надежда. Снежинки теперь казались не просто лёгкими и хрупкими, а обжигающими. И всё же… где-то глубоко внутри, словно проблеск света сквозь густую тьму, зазвучал слабый, едва ощутимый голос, шептавший, что, может быть, Тони прав. Может, ещё не всё потеряно.       — И как… как я могу начать сначала, если не знаю, с чего начать? — еле слышно спросил он, всё ещё не поворачиваясь. — Тебя не было так долго, что я решил…       Тони, наконец приблизившись вплотную, стоял рядом с Питером.       — Я знаю, знаю, прости меня, — голос Тони дрожал от искренности. — Я должен был сказать тебе сразу, но хотел сначала быть уверенным во всем наверняка.       Питер наконец повернулся, их взгляды встретились, и в глазах Тони он видел неподдельную боль за каждый момент разлуки, за каждое испытание, которое пришлось пережить.       — В чём? — тихо спросил Питер, в его голосе звучала смесь недоверия и слабой надежды.       Тони выдержал паузу, собираясь с мыслями. Он знал, что следующие слова могут изменить всё.       — Всё кончено, Питер. — Он говорил медленно, чётко произнося каждое слово. — Вся сеть Гидеона Малика разрушена. Те, кто имел хоть какое-то влияние, арестованы или убиты при задержании. Тебе больше ничего не угрожает, ни они, ни полиция. Ты свободен.       Эти слова, как гром среди ясного неба, ударили по Питеру. Свободен? Это казалось таким нереальным, слишком хорошим, чтобы быть правдой. Он стоял, не веря услышанному, а снежинки продолжали падать, оседая на его лице. Но теперь они казались не холодными, а почти тёплыми. Возможно, впервые за долгое время, он почувствовал нечто похожее на облегчение.       — Я не знаю, что мне делать с этой свободой.       Тони сделал шаг ближе, его голос стал ещё мягче, почти шёпотом:       — Ты не обязан знать всё сразу. Никто не знает, что делать со свободой, когда получает её впервые. Это как заново научиться дышать после того, как долгое время был под водой. Но ты справишься, Питер. Шаг за шагом. И ты не один.       Питер опустил взгляд на свои руки, как будто ожидал увидеть там ответ. Снежинки медленно таяли на его коже, оставляя крошечные капли воды, и это казалось таким простым, таким естественным. Но внутри всё было иначе — внутри бушевала буря.       — А если я ошибусь? — он наконец заговорил, не поднимая глаз. — Что, если я снова сделаю что-то не так? Я не уверен, что смогу пройти через это снова.       — Ошибки — это часть пути, — ответил Тони, глядя на него с пониманием. — Все мы ошибаемся, но это не делает нас плохими людьми. Ты уже показал, что способен бороться. И, самое главное, ты способен любить. Это твоя сила, Питер. Ты просто должен позволить себе верить в это.       Питер вздохнул, пытаясь впустить в себя эти слова, но страх всё ещё сжимал его сердце.       — Я не уверен, что достоин этой свободы… или тебя, Тони, — признался он. Его голос был тих, словно каждое слово было больно произносить. — Все, что я сделал…       — То, что ты сделал, — перебил его Тони, — это то, что заставили тебя сделать. Но то, что ты выбрал сейчас — это настоящий ты. Ты достоин жизни, Питер. Достоин счастья. И достоин любви.       Медленно, очень медленно, Питер поднял взгляд на Тони, его глаза были полны сомнений и боли, но где-то в глубине просыпалась надежда.       — Я не обещаю, что будет легко, — продолжил Тони, протягивая руку, — но я обещаю, что ты не будешь один.       Питер долго смотрел на протянутую руку, ощущая, как внутри него что-то меняется, как будто лёд, сковывавший его душу, начал трескаться. Питер сделал шаг, и шаг этот был назад.       — Ладно, — прошептал он, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. — Давай попробуем.