озона больше кислорода

среди рыжебоких камней и тёмного песка, когда небо жжёт землю, тебе снятся кисейные плёночные облака, они расступаются перед песчанно-песочными звёздами и трещиной — ты слышишь эхо других миров, в которые попадают через бумажные змеи и браслеты из неизвестных семян. кисейные облака показывают матовое небо, толстокожее, бездонное, чёрное, липкое как кисель. звёзды крошатся песочным печеньем, чувствуешь запах — мало кислого джема и времени, воротник рубашки давит шею, и «дети, вы опаздываете в школу!». звёзды скалятся, колются, серебристые дротики, и улыбаются, как та игла — небрежная и блестящая улыбка, вытаскивать занозы из визжащего и девчачьего — саманта перекрикивает всех канареек, переплакивает всех крокодилов, и хохочет, обсмеивает всех клоунов. поверх розово-пудрененных царапин наклеены пластыри, саманта вертится, как чёрт, а время неумолимо тянется к рассвету — саманта тоже тянет, от «фокс, мне больно-о!» до «давай быстрее!». ты сквозь зубы цедишь гаражные ругательства — ещё не окрепшие, не отвердевшие, не резкие и несуразные, у саманты под кожей размытое-деревянное, пальцы красные от горячей воды и «только ушком, а не острым концом! фо-окс!». здесь ощущается не как день и ночь, не как час и одно моргание, здесь ощущается как великое ничего — только перестук звёзд, скрежет трещины миров, и тлеющие дубовые листья. пахнет грязными причалами — не кисельной космической грязью, а земной, топкой застывающей серой коркой на кроссовках. у тебя — чёрные, с забитыми ворсом и пылью липучками, у саманты — ярко-красные, блестящие, мельтешат перед глазами, стираются вместе с грязью и становятся двумя блестящими звёздами. тянешься к ним, оступаешься, летишь, земли под ногами нет, мира под ногами нет, ног под ногами нет, только бездонная звёздная пустота и прорехи между нами. здесь нет криков и нет слов — только шорох первого летнего ветра в листве, и запах розмарина щекочет щеку. ещё пахнет дубом — как давным-давно, деревья толстые и большие, а глаз солнца воспаляется от лесных пожаров, локти пестрят синяками и ссадинами. за саманту цепляется клещ — мелкий, плоский, саманта его не замечает, замечаешь ты. резкий запах дождя и мёда перебивает дёготь — ядрёная древесная кровь. здесь крови нет, здесь тела нет — само понятие телесного не вмещается в космические рёбра. один из нас отделяется и рассказывает про время — оно стоит на входе, стучит длинными носками ботинок, и ждёт когда же всё здесь увеличится, впустит его. время ждать умеет, как ты ждёшь раскаты грома: синий блеск молний, и биение небесного сердца — тяжёлое, сокращающееся, гулкое, саманта прячется в кроватных перекрёстках и одеяльных переулках, а ты глядишь вверх, прижимаясь курносым носом к холодному стеклу — и почти видишь, как молния превращается в ладонь и машет тебе. здесь вязкая тишина — звонкий перестук, как по холодным трубам бежит горячая вода, звёзды отдают огнем, дымом, запахом разыгравшейся грозы — озона больше кислорода, — и песком. песок пересыпается между звёзд, всё здесь создано из песка и создаёт его разноцветным — синим, красным, белым и насыщено-пурпурным. огонь мягок, щемит под ушами, расступается, когда из нас выходит ещё один, ради него открываешь глаза, слова пересушенные, но честные — ищи, фокс, ищи, стирай ногти в кровь и расплющивай сосновые шишки подошвами старых кроссовок, — он опускает голову, отдавая тебя пересыпающимся звёздам. здесь совсем нет цветов — ни матово-розового, как ножка гриба, ни кислотно-морковного — волосы у скалли, здесь есть только темнота. нет ужаса, что рвёт живот — вот-вот и спросят, вот-вот выйдешь защищать проект, — здесь нет ничего. и есть мы. древесина дуба оплетает мир, относит тебя чуть дальше него, в свежее, водяное — ломти воды откалываются от деревянной пиалы и бьются по губам. и мы, твои мертвецы, выстраиваемся в линию — кого поставишь первым, а кого заменишь знаком вопроса?