будет больно

У Евы ладони горят от сорванных звезд с неба, и в душе раскручиваются по спирали черные дыры против всех законов физики. Она бы непременно рассказала всему миру о своей зеленой тоске, но в глотке бурлит алая кровь обиды. Девушка давится ей, упивается. Кажется, что Ева Батлер была создана для этой утопической депрессии. Дочь католического священника, что без прихода. Ведь грешники не молятся. Они искушают. Она понимает это в тот момент, как вытирает рукавом белоснежной рубашки разбитый нос и сталкивается взглядом с ним. Харгроув смотрит на нее из своего змеиного клубка, а у Батлер нервы заходятся от осознания того, что в его взгляде нет ничего кроме любопытства. Девушку пронзает осознание того, что в старшей школе Хоукинса она рудимент и лучший объект для холоднокровного наблюдения. Но взгляд Билли не из той же палитры, что и у других школьников. Харгроув цепляет Батлер и у той распятие горит на груди. Если он хочет увидеть достойный отпор, то провалится в бездну разочарования. Ева умеет подставлять только вторую щеку для удара, как того и требует Библия. У нее по рождению под кожу вшита устойчивость к змеям искусителям. На исходе сорокового дня в новом городе Батлер уверена, что именно в этом злосчастном месте Бог и отвернулся от всего человечества. И она умирает вместе с почти потухшими звездами, что умело прячутся теперь во внутренний карман клетчатого пиджака. Эксперимент провалился и дивная зверушка из Чикаго выворачивает себя наизнанку. Она больше не замечает пристального взгляда Харгроува, больше не утирает кровь белоснежным рукавом рубашки. Батлер просто перестает ходить в школу и носить чертовы рубашки. Девушка отрекается от Бога и просроченного храма знаний. Она отрекается от самой себя. Отец из последних сил пытается привлечь прихожан, а его целомудренная доченька достигает пика своего срока годности. Ева не пьет. Она запивает все то, что заставляет звезды потухать и заходиться глотку в удушающих спазмах. Батлер запивает саму жизнь. Вот только ни черта не помогает. Грудную клетку все еще что-то рвет. На шестидесятый день девушка понимает, что больше не хочет чувствовать. И она бы завыла подбитой псиной, но только в Хоукинсе чистый кислород в дефиците. В моду входит давиться немым криком, рвать глотку и легкие. Это до сводящей боли в зубах правильно. Девушка быстро подхватывает тренд и с мраморным спокойствием, принимает новыe толчки в спину. Она уверена, что больше ничего не чувствует. Зима тонкими кружевами покрывает город, а Батлер, кажется, осушает океан алкоголя и окончательно готова попрощаться со здоровой печенью. На все воля Божья? Она смеется звонко, словно стараясь коррозией осесть на барабанных перепонках прохожих. Ей дурно от собственного падения. Батлер виснет на перилах моста, делая жадный глоток алкоголя. Полететь бы головой вниз и прекратить этот выцветающий карнавал. Ева уверена, что ее голова гармонично бы расцвела красным пионом на острых камнях. Между ней и шагом в бесконечность всего пару минут. Это завораживает и убаюкивает. Где-то за спиной раздается приятный шепот тьмы. Тьма манит Батлер, уверяя, что так будет лучше всем. Ева хочет запечатать прекрасную невозможность этого момента на бледной коже мертвеца, словно манифест этому гребанному миру. Отчего-то пальцы дрожат, и почти полная бутылка дешевого пойла летит в бездну первой. Тонкое стекло разбивается о камни, скрывается в бурных водах реки, что пока не закованы толщей льда. Гармонию рушит хриплый смех. Ева хмурится, поворачиваясь лицом к незваному гостю. Билли, мать его, Харгроув с бутылкой такой же дешевой выпивки из магазина старого индуса. Бесконечность недовольно шипит, а тьма сворачивается в клубок между девичьих ребер. Он неизменно в своей кожаной куртке и стальным превосходством во взгляде. Еве почти плевать, но она делает шаг навстречу парню. — Угостишь девушку выпивкой? Ответ не нужен. Она ловко обхватывает горлышко бутылки и тянет на себя. Билли почти не сопротивляется. Для него это всего лишь очередная игра. Он смотрит на нее с такой издевкой, с таким вызовом, что нервные клетки Евы эмигрируют нахуй. Батлер бы бесспорно содрогнулась, но вот только нервная система коротит уже больше месяца. Так что нахуй, вслед за остатками нервных клеток, идут его попытки напугать. Ева делает большой глоток, осознавая, то что почти не ощущает вкуса алкоголя. — Что ты тут делаешь? Проходной вопрос для тех, кто подозревается в попытки криво сшитого суицида. Батлер почти опечалена, что Билли не спросил что-то поинтереснее. Она не уверена помнит ли он ее с общих уроков по математике или так же вычеркнул серую моль с разбитым носом, как и прочие. — Слежу за иммиграцией смысла жизни. Ева почти не врет. Она без оглядки отвечает, не опасаясь попасть в собственный капкан нравственности. Только сейчас она замечает ссадину под глазом парня. Там бы отлично смотрелись ее догорающие звезды. Такой своеобразный космос двух до основания выебанных жизнью людей. Ее одурманенное сознание пестрит противоречиями и всплывающими строками из псалмов, а ребра ломает тьма, недовольно фыркая на парня. Еве физически больно находиться рядом с ним. Еве почти в радость ломать себя на части. Девушка с огнем в глазах подписывает собственный смертный приговор, когда дарит Харгроуву поцелуй Иуды. Для нее это очередной прыжок в спираль регрессии морали и собственного достоинства. Для него это просто игра. Наверное, поэтому парень опускает свои руки на ее талию, а она покорно закрывает глаза. Первый круг ада открывает свои врата и Ева Батлер делает шаг в настоящую бездну. Тьма довольно мурлычет, когда Билли углубляет поцелуй. По приезду в Хоукинс она снимает свои розовые очки, сдает свой пропуск в розовые облака. Поэтому проснувшись утром на смятых простынях Ева спешит убраться куда подальше. Строительство ванильных замков никогда не было ее хобби. Билли хмурится во сне, переворачиваясь на другой бок, а Батлер отчетливо видит, как полыхает синим пламенем на коже парня ее манифест падения. Ей почти стыдно, но времени на сожаление не остается. Девушка поправляет ворот свитера и спешит покинуть чужой дом. В запасе нету подходящих слов для Харгроува и подобной ситуации. Да и он вряд ли вспомнит ее. Ева Батлер наверняка была для него безликой на конвейере скотобойни. Вокруг Билли всегда было много таких выцветающих девушек. Ева уходит, не оставляя после себя ничего, как того и требует этикет от обезличенных персон. В школу ее гонит нежелание созерцать морального падения святого отца. Приход все еще где-то у границ пустоты, а вечерние молитвы все короче и короче. Мистер Батлер неприлично налегает на кровь Иисуса и закусывает дешевым сыром. У Евы от этого в груди щемит адскими тисками. Утечка веры из святого отца неизбежна и его дочь крысой покидает тонущий корабль. Мистер Батлер преграждает ей дорогу в тесном коридоре одноэтажного дома. Смотрит, как на перевернутое распятие. Ева теряется. Еве страшно. Она делает вдох через раз, стараясь избежать взгляда отца. Она все еще помнит его настоящим, без этой карнавальной рясы и напускной веры. Ева Батлер помнит, кто просил называть его папочкой. Девушка прекрасно знает от чего они бежали в этот Богом забытый город. Отец никогда не был святым. — Дочери священника стоило бы носить белые рубашки. Она цепляется пальцами за широкие рукава вязанного свитера, что цвета алых роз, шепчет: — Хорошему священнику стоило бы иметь приход. Звонкая пощечина и мир замирает. Ева прекращает дышать, тряпичной куклой опуская голову и тихо всхлипывая. В голове яркой магистралью несется мысль о миллионе возможностей прекратить все это. Но каждый раз все возможность на корню обрубал его силуэт. — Второго Чикаго не будет, Ева. Смирись. Ее больше не вернуть. Еву ломает безысходность и глотку стягивает шелковая нить. Она помнит слишком много и это разъедает похлеще серной кислоты. Образ отца, даже в обертке святого, отвратителен до рвотных позывов. Батлер знает кто убил ее мать. Когда белая рубашка неопрятно обжигает девичье тело под грубой вязкой алого свитера, Ева переступает порог ветхого дома. Дорога до школы тянется не больше двадцати минут, но и их достаточно для полной опустошенности и сеанса самокопания. Она, блядь, ненавидит всей своей душой этот город. Но отец прав и второго Чикаго у них не будет. У них нихуя не будет после проломленного черепа миссис Батлер. Бренность бытия пронзает насквозь всего пару месяцев назад, когда тело женщины идет ко дну озера. Ева помнит каждую секунду так, словно короткий хронометраж пришествия был некачественно смонтирован. Бесконечные, обрывистые интрузии. Ей бы вырвать с корнем эту адскую карусель, но зацикленность входит в привычку после седьмой ночи полного погружения в кошмары. И мистер Батлер знал об этом, совершенно не опасаясь лишнего от милой дочурки. Просто она была не чуть не лучше своей прокаженной матери. Ева Батлер умела самозабвенно тонуть в дерьме жизни. Билли курит у здания школы, окруженный такими же змеями, как и он сам. С целого ему плевать на Батлер, которая появляется ровно через сутки после тихого исчезновения из его кровати. Ее образ криво сшит поверх пейзажей школы Хоукинса и от этого привлекает внимание и волну отвращения. Ева Батлер была слишком правильной в своих белых рубашках и распятием на шее. Но вот только сутки назад эта набожная девка мяла под ним простыни, а по ее тонким венам алкоголь гнал безумной гончей. Парень сплевывает, усмехаясь тому насколько лицемерной оказалась малышка Батлер. Днем она молилась Богу, а вечером стояла на коленях перед ним. Как же сладко она стонала. Как же в тот вечер по-блядскому были приоткрыты ее пухлые губы, что скрывали в своих уголках его имя. Он думает, что непременно превратит их встречу в веселую хохму для друзей, но когда Батлер, в своем алом свитере поверх белоснежной рубашке, подсаживается к нему на математике, одному Богу известно куда теряется весь яд по отношению к этой лицемерке. Она сосредоточенно следит за наискучнейшими примерами, игнорируя нарастающий хаос вокруг. Змеям и прочим грешникам не нужна математика. В аду давно подсчет падших душ ведется автоматически. Но она, блядь, не такая. Ева с долей меланхоличности делит моральность на падшую деву и получает ладошку на колене у Билли. Она уверенно перебирает пальцами, словно не в первый раз делает подобное, а ее лицо все так же не выражает ничего. Билли почти давится вот такими заскоками христианки-суицидницы, но вместо этого криво усмехается. Почему-то он уверен, что к концу зимы его член станет для нее божеством, а вот Ева просто хочет забыться, спуститься на еще один круг ада ниже. Одному Богу известно, как она оказывается на смятых, еще до нее чужими телами, простынях. И имя его вновь разъедает уголки девичьих губ. У Харгроува такое входит в безусловный рефлекс. Он верным псом ждет лицемерную Батлер каждую субботу и среду, а потом и в понедельник и четверг. А она каждый раз уходит, как в первый раз. С большего это веселит, но вот только через месяц Ева пропускает среду, а в субботу Билли замечает на ее запястьях продольные порезы. Он сильно сжимает их, прижимая девичье тело к стенке. Ева смеется впервые за весь период их странных встреч. Слишком звонко, что можно проследить след надломленности. Малышка Батлер уже давно балансирует на грани срыва. Поэтому трахать ее намного пикантнее нежели других местных девиц. Так думает Харгроув, когда оставляет алые метки на ее выпирающих ключицах.