будет больно

Она встречает его на закате последних крупиц догорающей надежды. В нем есть отголоски прокуренного Харгроува и даже немного больше. Ева считает до пяти и окунается с головой в чужой омут. Объятия чертей ласкают кожу языками пламени второго круга ада. У него вместо причудливого орнамента греха кровь стынет в жилах и градус принципа уже давно бьет рекорды минуса Антарктиды. Чарли безумный до самого основания костного мозга. Батлер в восторге от своего дефектного друга и его стальных чертей на дне гниющего омута. Он помогает выкинуть из головы образ Билли и вишневые губы светловолосой девицы. Все же обломки розовых замков падают на голову Еве в начале весны, и та воет волком на зародыши блядских чувств. «Иди в пизду, милый Харгроув» — каждый вечер перед сном. Вот она новая молитва Батлер. К середине апреля она и вовсе забывает про строго отведенные дни для нее на смятых простынях. Подростковый секс на простынях выходит из моды, когда Чарли, тот самый новый знакомый, прижимает ее к кирпичной кладке бара. В пизду Харгроува. В пизду его смятые простыни и ту светловолосую девку. У Евы новая культурная программа моральной деградации. Он рвет глотку звонким смехом, давится алкоголем и смотрит, смотрит, как Чарли выбивает все дерьмо из лощенного парнишки. Чарли подходит к ней опьяненный жестокостью. Улыбка на ее лице растет в такт тихо стонущему парнишке на заднем плане. Кажется, змееныш отвергнутый клубком змей вот-вот выхаркает собственные легкие и Ева готова визжать от фанерного восторга. Парень грубо хватает ее за подбородок, требовательно тянет вверх: — В пизду всех. Голос Чарли на одной радиоволне с криками падших душ этого городка. Он оставляет эти слова клеймом на девичьей коже. Он хочет сломать под себя игрушку Харгроува, а потом выкинуть в океан из осколков разбитых надежд. В этом новом знакомом чувства удалены с корнем уже как третий год кряду. Чарли уверен, что он топор, что вершит свое личное и беспринципно жестокое правосудие. Ему, блядь, весело размазывать по лицу Батлер чужую кровь. — В пизду всех. Она повторяет упрощенный вариант новой молитвы, окончательно отрекаясь от образа Билли. И Чарли прикусывает ее обветренные губы. Кровавые узоры жгут кожу и Батлер окончательно вступает на новый круг ада. Сирены полицейской машины слепит, отбирая пропуск в новую реальность. Чарли что-то кричит, насмешливо демонстрируя стражам порядка средний палец, но все же бежит, когда мужчины в форме подходят слишком близко. Ева же стоит на месте, улыбаясь той самой улыбкой, что уместно бы смотрелась на психах в стадии мании. Ей плевать на свои права и на законный один звонок. Батлер не хочет идти домой. Дочке католического священника намного милее оказаться за решеткой. Она практически молит, прислоняясь к холодным прутьям камеры, не звонить ее отцу. Полицейские усмехаются. Столь отчаянной малолетки у них не было с зимы. Через два часа на неудобной скамье Ева созревает для звонка. Харгроув отвечает после пятого гудка. Динамик рвет его пронзительное, слегка раздраженное «Алло!» и громкая музыка. Она молчит. Молчит ведь новая молитва стягивает глотку колючей проволокой. Короткие гудки прерывают громкую музыку из динамиков и Батлер срывается на громкое: «Блядь!». Новая молитва отлично действует лишь в те моменты, когда рядом безумный Чарли и багровый след крови. Мистер Батлер забирает ее из полицейского участка утром. Он катастрофически недоволен поведением Евы, а она щипает кожу оголенных колен на заднем сидении старого мерседеса. В ее голове догорают идеи побега в тот момент, как отец предусмотрительно блокирует все двери машины. И на этих углях тлеет надежда, что он не замечает багровых засосов на шее, разбитых колен и кровавых узоров на впалых скулах. Ева все еще по-детски верит, что святой отец слеп, как Адам. Но он с раннего утра в черно-белом одеянье, словно забывая, что не место белым тканям на теле твари. Мистер Батлер крепко сжимает руль, мысленно молясь всем святым не вывернуть дрянную девчонку прямо тут наизнанку. — Первое послание Фессалоникийцам. Четвертая глава, с третьей строки по пятую. Сухо и до предела невыносимо. Ева знает, чего хочет от нее отец. Она переводит взгляд с покрасневшей кожи колен на рядом лежащую Библию. Лучи утреннего солнца с опаской скользят по корешку толстой книги, словно зная, что ждет Еву Батлер после прочтения трех святых строк. Но стоит машине пересечь мост между югом и севером, как робкие лучи солнца исчезают, а в барабанных перепонках отдает змеиным шипением. Ева задерживает дыхание, опасаясь забить пазухи носа пылью святой Библии. Ее пальцы нервно перебирают сухие страницы, не боясь порезать подушечки пальцев о пожелтевшие края.

Ибо воля Божия есть освящение ваше, чтобы вы воздерживались от блуда; чтобы каждый из вас умел соблюдать свой сосуд в святости и чести, а не в страсти похоти, как и язычники, не знающие Бога.

Читает про себя и кожа горит у краев засосов безумного Чарли. Она не была лично знакома с Богом и от этого охотно тянулась к язычникам. Плясать под приглушенное шипение змеиного клубка, обжигая кончики ресниц о настоящую реальность оказалось куда заманчивее нежели проводить свободное время за святыми писаниями. Кажется, что свет от неоновых вывесок уже привычным пледом укрывает острые плечи Евы, вытесняя из воспоминаний свечение сюжетных витражей в костеле. Малышке Батлер нравится натягивать на себя доспехи прокаженности, что не дают пробиться цветущим чувствам наружу. — Вслух. Батлер в прямом смысле выворачивает наизнанку, а отец вместо нее глашатаем на весь салон вещает с третьей строки по пятую. Тело бьет дрожь от нежелания принимать холодные слова отца, что зачарованным повторяет их из разу в раз. В салоне мерседеса не остается места для живых. Все тонет в этих трех строках и у Евы окончательно срывает все предохранители. Она кричит, стучит руками по спинке сиденья водителя. Малышка Батлер скандирует новую молитву хриплым голосом: — В пизду! В пизду! В пизду! И так до самого дома на отшибе этим Богом забытого места. Ева срывает голос к чертям и мистер Батлер победно оглашает три строки, а после, выйдя из машины, грубо хватает падшую дочь за волосы на затылке: — Ты, Ева, будешь весь день и всю ночь молиться в углу. У нее стеклянный взгляд, а между ребер набирает обороты вибрирующая волна смеха. Она без сомнений выстоит отведенный ее отцом срок, а после заставит пылать синим пламенем три строки, что перекрыли ее новую молитву. Он называет ее шлюхой, прикрываясь красивыми строками из Библии, а Ева готова показать отцу все семь грехов настолько ярко и ядовито, что черно-белая пленка хронометража ее существования разойдется от центра к краям. А пока Батлер покорно опускается на колени, имитируя губами строки немых молитв. Порог ветхого дома она переступает через сутки и две опустошенные до самого основания бутылок красного вина. Мистер Батлер все так же методично налегает на кровь Иисуса, а у Евы перестает щемить в груди от падения отца. На ней платье покойной матери, что цвета бургундии. Именно этот цвет олицетворяет похоть думается Еве. Стальное убеждение стягивает запястья шифоновыми рукавами. Она несет себя, как самую падшую и отчаянную деву всего этого Богом забытого города. Но хрупкий образ подрывается с фундаментом стоит на перекрестке встретить Билли Харгроува. Он смотрит, распуская от скулы до скулы острую улыбку. У Батлер же в голове пять ебанных гудков и просроченное «Алло». Парень уверен, что лицемерная малышка пришла отдать свой должок за пропущенные понедельник, среду, четверг и субботу. Холодный неон приятно скользит по ее лицу и шифоновой ткани платья. Билли почти не удивляет, что дочь священника без верхней одежды. Ее криво сшитый образ и растрепанные волосы органично смотрятся на фоне выцветающей картины мира. Ева кусает губы в кровь, надеясь, что те приобретут ровно такой же оттенок, как у той девки замеченной в объятьях Харгроува. Ведь это у него в фаворите? Яркие и невесомые феи с багровой помадой на пухлых губах. Вот только выходит у нее максимально хреново и Ева делает шаг назад, а Билли два вперед. Ничего из палитры высоких чувств. Просто безусловный рефлекс хищника. Ева, мать ее, Батлер всегда будет хрупким травоядным, а такие как Харгроув по рождению плотоядные. Их история обещает закончиться так и не начавшись. Она может месяцами окутывать себя семью грехами и давиться наигранной циничностью, но исход всегда будет один. Этот Богом забытый городишка проглотит ее в платье цвета бургунди и пылающим распятием. — И где же ты была, малышка Батлер? Дежурный вопрос, что служит лишь для завязки диалога. На деле Харгроуву плевать. Он упорно хочет в это верить. Ведь яркие феи местного разлива отлично замещают дочь священника, скидывая обязательство заебываться чужими тараканами. Подобное ему никогда не нравилось и выводила из шаткого равновесия, но, кажется, Еве плевать на это. Она смотрит на него своим невыносимо наивным взглядом, цепляясь кончиками пальцев за края кожаной куртки. Лицемерная Батлер рушит все строго возведенные границы с бетонным фундаментом. — Молилась. Я молилась. Между ними ничего кроме тихого отчаяния и грубых поцелуев. Каждому из этих двух хотелось верить в это на все сто процентов, но пока кривая стрелка указывает на чуть ниже сорока. Когда неоновая вывеска заходиться в догорающих эпизодах, Ева отходит от парня. Перекресток утопает в тягучей тьме и болезненно бледного лица Евы почти не видно. Батлер бы продала душу Дьяволу лишь бы неоновая вывеска горела на пару минут дольше, отгоняя вшитую Чарли молитву. Вот только душа у нее вся прожжена и грош ей цена. В пизду всех. В пизду Билли Харгроува. Это почти срывается с ее губ. Это практически становится правдой. Но парень дарит ей хлесткую пощечину, словно ощущая приближение точки невозврата. Врет Ева так же из ряда вон плохо, как Чарли с его попытками убежать имея перелом левой ноги. Пуская эти чертовы слова осколками стекла вопьются в глотку маленькой лицемерки. Пуская она навеки будет гнить с этой молитвой внутри себя, но только не вслух, только не при нем. — Хуй Чарли во рту не мешал? Харгроув знает куда больше нежели желает показать глупышка Батлер. И пока она непозволительно медленно слизывает кровь с разбитой губы, он думает, что ему достаточно и пяти минут чтобы поставить точку в этом порядком затянувшейся истории. Но Ева заходится звонким смехом и смотрит. Смотрит прямо в его глаза с по-блядски расширенными зрачками от дешевых наркотиков. Смотрит в самые темные уголки его уже давно проебанной души. — Еще, — сначала Билли кажется, что это последствие именного сознания черпают его барабанные перепонки, но Батлер не останавливается, делает, впервые за вечер шаг навстречу: — Еще. Ударь меня еще раз. Он смотрит на ее маниакальную улыбку и подушечки его пальцев колит мурлыканье внутренних демонов. Ева, мать его, Батлер находит ключ к бесконечно прогнившей душе Билли. Теперь ей суждено захлебнуться последствиями. Он хватает девушку за горло, сжимает ровно с той силой чтобы утром на коже остались следы, словно в подтверждение реальности происходящего здесь и сейчас. В состоянии измененного сознания невозможно обмануть самого себя. Темная ширма падает и вот Харгроув стоит напротив своей дикой злости, обиды и нежелания делить с кем-то слишком серую и обыденную Еву. Рефлексы закидывают удавку на его шею и резко тянут. У этой овцы, что отбилась от стада, может быть только один волк. Это он. Он и только он. В ее тихих хрипах он слышит молитву себе и своим демонам. Он слышит мелодичное «виновна». Билли слышит простую истину, что затерялась на его смятых простынях: «Ева хочет умереть. Он хочет убить». Идеальный тандем для этого задыхающегося городишки. Перед новым ударом, в который он непременно вложит ту самую истину, Билли целует дочь священника терпко и властно.