будет больно

Рефлексия нагоняет Еву Батлер у границ забытого Богом городка. Она замирает в свете знакомых фар и приглушает саундтрек из собственных всхлипов. После той молчаливой ночи в больничной палате она думает, что чертов Билли ее свободное падение и выход из зоны комфорта. Щурится, стирая с лица остатки слез. Ей невыносимо стыдно быть пойманной крысой, что бежит с тонущего корабля. Ей невыносимо осознавать, что отчасти она бежала от того, что заставляет ее чувствовать такой же до основания выебанного жизнью человек. Страх перед отцом отступал на второй план. Казалось удары вынести легче, чем нарастающую боль внутри от чужого образа. Билли, мать его, Харгроув. Он бубонной чумой по нейронным связям пробивает себе путь к сердцу Евы. Хочется вырвать его, уничтожить. Потому что пугает. Потому что Ева не хочет больше чувствовать боль. А он по-другому не умеет. Она умная девочка, знает, что они не ебучая математика и в их случае минус на минус не даст плюс. Внутри тьма приятно урчит, вспоминая его прикосновения, его размеренное дыхание и напускную уверенность. Образ сшитый белыми нитками и только тьма видит надлом за ними. Билли Харгроув был таким же. Он просто был и казалось не нес ничего кроме своей удушающей токсичности. Первые шаги Евы выходят неуверенными, заставляющими водителя машины остро усмехнуться. Вот только она проходит мимо, дальше к границам города. Ева Батлер собирается сбежать. Она делает новые шаги, ускоряется, словно пытаясь задушить тоску раньше, чем та заставит ее захлебнуться в себе. Не дай мне обернутся, Боже. Этот парень адская машина и в любой момент он готова поглотить Еву без остатка, без надежды на спасение. А заодно похоронить и под толщей своих темных вод. Его образ следует по пятам, стягивает ноги колючей проволокой. Батлер знает, если остановится, то не выдержит девятый шквал. Билли был океаном, что неизбежно погубит такую как Ева. — Эй, — от его прокуренного голоса по коже мурашки. — Эй! Она ускоряет шаг, вздрагивает, когда слышит хлопок от дверцы его машины. Его шаги раскатами грома бьют в затылок. — Эй, Батлер! Он хватает ее за локоть, сжимает, безмолвно моля посмотреть в его глаза. — Что?! Она срывается на истеричный крик-мольбу. Ева Батлер отчаянно избегает чужого взгляда. Он разделывал ее на куски без ножа. Методично, медленно кусок за куском. Билли с холодным расчетом убийцы пробирался к давно гниющему сердцу дочери священника. Батлер не сопротивлялась, идя навстречу своему мучителю. Потому что внутри надлом больше Марианской впадины. Потому что однажды во тьме больничной палаты она почувствовала тепло от него. Потому что она мотыльком летела на иллюзию этих чувств. Бессознательно и так отчаянно. Инсайд таранит височные доли, и Ева смотрит в его глаза. Она всегда просто хотела быть любимой. Вот только Билли не любит ее. Только животные рефлексы и низменные чувства. Ева Батлер давится осколками реальности, методично прожевывая. Для Харгроува она игрушка. Он не умеет ее любить и никогда не полюбит. Он не будет ее якорем, не будет защищать ее и не поймет. В нем было так много от нее самой, что невероятно тянуло внутреннюю тьму, но по законам физики одноименные заряды отталкиваются. Они, черт их побери, невозможны. Чертовы ошибки природы, вывернутые наизнанку и неизбежно травмированы до самого основания. Не заслужившие любви и принятия. — Какого черта ты вытворяешь? — Я бегу отсюда. И тишина между ними. Острая, неуютная. У него от нее внутри все наливается свинцовой яростью. Как она могла допустить, посметь бежать от него? Как она могла вздумать оставить его? Кем она, блять, себя возомнила эта лицемерная дрянь? Билли слишком боялся одиночества и плевать он хотел на дочь священника. Тут дело было в гордости в желании быть вверху всех пирамид. Вот только его рука так отчаянно цепляется за чужую. На ее тихое «отпусти» – сильнее сжимает, притягивает к себе. Ева смотрит на него слишком жалобно, слишком глубоко. Но он видит глубже. Он кожей чувствует немой крик о помощи. Харгроув не спаситель, да и Батлер не главная героиня его романа. Она лицемерная дочь священника и есть десятки девок в этом городе, что выступят отличным замещением Евы. Вот только они не она. В них не было тех надломов, тех мыслей и тембра голоса. В них ничего не было от Евы Батлер. Внутри что-то щелкает. Капсула с ядовитой тоской от осознания ухода дочери священника лопается. Чувства серной кислотой под его кожей мучительно медленно выжигают простую истину, которую следовало бы сжечь дотла. Билли сквозь зубы притягивает к себе девушку вплотную и обнимает. От этого у Евы сенсорное перенасыщение и ноги подкашиваются. Она неуверенно отвечает на объятия. Для Билли эти доли секунды девичьего раздумья подобны смертному приговору. Вот-вот и он бы пал от пуль уверенности того, что Батлер его оттолкнет, оставит. — Не надо. Он носом зарывается в макушку ее головы. Жадно вдыхает запах ежевики и хлорки. Батлер водит пальцами по чужой спине и пытается подстроиться под темп его дыхания. Между ними нет места для любви. Между ними, кажется, нездоровая зависимость. На кончике языка крутиться признание в том, что она не может остаться. Не может больше существовать в плоскости этого города рядом с отцом. Оно поперек горла стоит лезвием от бритвы. Невыносимо больно. Ева не может объяснить, не может признаться Билли. Ее страшный секрет, ее клеймо плохой дочери. Ева ломает себя, кусает губы в кровь. Она не хочет делать ему больно. Батлер оставляет поцелуй на чужой шее. Вкладывает в него молчаливую мольбу о прощении. Билли делает глубокий вдох. Он знает, понимает этот невербальный сигнал и от этого лишь крепче обнимает Еву. Харгроув знает, что она уйдет, бросит его. Эта невыносимая, глупая дрянь. Она, блять, хочет бросить его одного. Ева хочет оттолкнуть его. Хочет разорвать эту невыносимую связь между ними. Потому что она один сплошной оголенный нерв. Тронь и она зайдется в предсмертных судорогах. Она думает, что Билли не сможет, не захочет принять ее, если узнает всю правду. Он заслуживает лучшего. Ева Батлер проебала уже все и кубарем летит в огненную гиену. Харгроуву там не место. — Прощай, Билли. Шепчет сквозь хаотичные поцелуи на его лице.