будет больно

Реальность режет бесконечные полосы люминесцентных ламп и незнакомых голосов. Бледную кожу Евы холодит больничная койка. Тупая боль в правом виске медленно затягивает девушку в болото бессознательной тьмы. В большей степени она напугана из-за медленности происходящего процесса. Из всей какофонии незнакомых голосов Батлер улавливает тихий шепот и сердце пропускает удар, а яркие пятна растекаются под веками. Они стекаются в замысловатые спирали, смешиваются и зарождают новые видения. Еве видится Чикаго. Еве слышится шепот мертвой матери. Ей хочется открыть глаза, сделать глубокий вдох и прекратить этот кошмар. Но глупышка слишком поздно понимает, что тьма уже внутри нее самой. Сознание Евы вновь выбрасывает ее на берег острых воспоминаний. Вот только в этот раз хронометраж целостный, режиссерская версия и глупышка Батлер готова вскрыть себе вены собственным отчаяньем. — Грязное животное, — всхлипы миссис Батлер поглощаются тонкими стенами квартиры. — Она же твоя дочь. Женщина хаотично скидывает вещи из шкафа в потрепанный чемодан, изредка поглядывая на своего супруга, который стоит в дверном проеме и сжимает кулаки. Он ведется ей самым падшим грешником, которому и семи кругов ада будет недостаточно. Миссис Батлер противно смотреть на бледное лицо дочери, что стоит в углу и заламывает собственные пальцы. Девчонка не менее виновна в случившемся и в ответе перед Богом. Заплаканная женщина сжимает распятье на собственной груди и сквозь силу произносит: — Ева, собирай свои вещи. Ты едешь со мной. Дочь коротко кивает и выбегает из комнаты, а ее мать надеяться, что священник отпустит все грехи этому дитя. И, наверное, миссис Батлер больше обеспокоена не бессмертной душой Евы, а тем, как все это будет выглядит в глазах прихода и общины. — Ты не посмеешь! — мистер Батлер повышает голос, стремительно подходя к еще своей супруге. — Она моя дочь! Она останется со мной! Миссис Батлер смотрит на мужчину с долей сожаления. Он болен своим грехом. Его грех управляет им. Похоть завязывает его глаза алой лентой, позволяя ласкать свою плоть, подглядывая за переодевающейся дочерью. Похоть не дает ему увидеть всей решительности супруги. — Нет. Мистер Батлер хватает женщину за волосы, игнорируя за спиной крики дочери. Он бьет супругу головой о стену до тех пор, пока тело той не обмякло, пока крики дочери не сменились на тихий скулеж. Он не может позволить забрать у него Еву, не может позволить семейной тайне выйти за порог квартиры. Мистер Батлер всегда любил больше дочь, чем супругу. Ее слегка вьющиеся волосы и пестрые ленты в них. Ее звонкий смех и ровные зубы. Ее ссадины на острых коленках и длинные пальцы рук. Ее россыпь веснушек и чуть вздернутый носик. Ее выступающие ключицы и каждую родинку. Ее юность и хрупкость. Тело женщины падает на пол оставляя после себя на стене кровавый пион. Мистер Батлер подходит к дрожащей дочери проводит широкой ладонью по ее скуле и опускается ниже. Ева неотрывно смотрит на тело матери и постепенно увеличивающуюся лужу крови под ее головой. — Папочка о тебе позаботиться. Его шепот смолой втекает в уши дочери, обрубая иную связь с реальностью. Ева закрывается в самой себе, желая прекратить ощущать все это на своей коже. Ее тут нет. Все это происходит не с ней. Отец аккуратно берет ее ладонь и опускает на свой член, трет, жадно вдыхая запах волос Евы. А она стеклянным взглядом смотрит на обои цвета слоновой кости где минуту назад распустился кровавый пион. — Папочка всегда будет рядом. Батлер чувствует тепло на собственной ладони. Оно вырывает ее из воспоминаний. Ева слышит знакомый аромат одеколона отца. Вот только глаза она не спешит открывать. После удара головой о асфальт на том перекрестке она вспоминает больше чем была готова. Она вспоминает то, что так старательно вытесняла. Ее мир замирает и кровь стынет в жилах. Шершавые подушечки пальцев отца наждачной бумагой по тонкие кожи на запястье. Ева молит всех Богов мира прекратить это, иначе ее вывернет наизнанку прямо здесь и сейчас. — Я знаю, — его шепот серной кислотой ласкает ушные перепонки. — Мерзкая тварь, что ты уже пришла в себя. Я все про тебя знаю. Ты отравлена, как и твоя мать. Ты хотела уйти от меня, сбежать. И папочка накажет тебя. О, Бог мне свидетель, ты будешь молить меня о пощаде. Ева не открывает глаза и вовсе перестает дышать. В голове неоновой вывеской предупреждение мелькает: «Ты не доживешь до лета! Беги!». Именно сейчас, в этот невероятно удушающий момент, Батлер понимает насколько сильно ей хочется жить, дышать полной грудью без оглядки на Чикаго. Вот только образ отца терновым венком давит виски, вбивает осознание невозможности желаний. Мистер Батлер уходит, оставляя после себя шлейф из подавленной агрессии и безысходности. Она позволяет себе начать плакать, временами срываясь на тихий скулеж, только после того, как медсестра на дежурном посту выключает свет в коридоре. Впервые ей по-настоящему страшно в новом городе. Этот страх облезлой кошкой между ребер точит свои когти, распуская спазмы немой беспомощности. Ева прикусывает кончик языка до крови. Ее детские страхи затейливым кружевом тянутся от самого Хоукинса до Чикаго. О таком бы рассказывать психоаналитикам или просто отпустить, но Ева с неистовой жадностью цепляется за каждое новое воспоминание. Ей так хочется найти исток всего этого, понять в какой момент она стала паршивой овцой в семействе Батлеров. Сейчас Батлер самозабвенно тонет в адском котле детских травм и недосказанности. Она вновь чувствует эту вяжущую сладость на кончике языка. Таков животный страх на вкус. Он покрывает небо, словно кленовый сироп. А после медленно рвет глотку острыми леденцами. Крик теряется где-то в этих глубоких порезах от застывшей карамели. Ева смотрит и не может перестать разбавлять собственную кровь сахарным страхом. Отец слегка усмехается, проводя большим пальцем по детским губам. Горячо. Чертовски горячо, словно на подушечках его пальцев еще не остывшее вишневое варенье. Вот только вишня на вкус не должна быть такой металлической, соленой. Ева старается не думать об этом. Она слегка приоткрывает рот, смахивая глазами взбитые сливки дрожи. Темный ирис медленно окутывает ее зрачки, а мужчине, вроде, это нравится непозволительно сильно. — Ты была хорошей девочкой, — его низкий голос закладывает уши воздушным зефиром и у нее ноги подкашиваются. — Ева? Молчит. Боясь уронить с уголков губ цветастую посыпку, как на пончиках. Она слишком боится и каждую секунду все глубже и глубже погружается в эту какофонию чувственной кондитерской. Мистер Батлер хмурится, сильнее нажимая на нижнюю губу девочки. Нервы у Евы покрываются сладкой ватой. Вот-вот и рванет тусклой радугой. Рука мужчины неожиданно оказывается на девичьем затылке, пальцы путаются в светлых локонах, словно жвачка со вкусом отчаянья. Он тянет вниз, заставляет спуститься на колени. Просто так не выпутаться. Только рвать с корнем, а после под струи кипятка. Ведь только так можно попытаться прогнать воспоминания от его прикосновений, что прочно впились зубами в мышцы. Хнычет, но покорно подчиняется. Поперек ее глотки мольба что вот-вот вырвется наружу. Но касание к скуле опережает первые слова маленькой Батлер. Глаза наполняются влагой, а дрожащая рука тянется к горящей коже от чужих прикосновений. — Билли? — осознание того, что она впервые обращается к нему по имени прорывается сквозь дрожь голос. Харгроув прислоняет указательный палец собственным губам, с какой-то тревогой смотрит на свою почти сломанную игрушку. Батлер делает жадный вдох и от этого в глазах немного темнеет. Мир вокруг дает уже не первую трещину и, кажется, она знает кто нанес этот меткий удар. Она тонет в волне ужаса осознанности, что настигает ее из давно прожитого возраста. Небо привычно вяжет. Только спустя годы страхом не только кожа, но и легкие карамелизируются. Кружева детских травм натягиваются до предела, окончательно разрываясь между Чикаго и Хоукинсом. Ева теряется где-то между. Ее блядский якорь далеко не эталон надежности, но она отчаянно цепляется за него. Билли, мать его, Харгроув. Он стоит перед ее больничной койкой с совершенно каменным лицом. Его не прочесть, но Батлер и не пытается. Она смотрит в его глаза, еле уловимо сжимает фаланги его пальцев. Одному Богу известно, как парень сюда попал, но чтобы уйти ему придется заключить сделку с Дьяволом. Ева Батлер не намерена отпускать его просто так. Харгроув не спешит уходить, он сжимает чужую ладонь и опускает взгляд. Видимо у Дьявола сейчас не приемные часы, сделка отменяется. Между ними окутывающая тишина и запах больничной палаты. И как же сильно ему хочется верить, что ничего большего между ними не может быть.