Натянутая струна

      Утончённый — вот как Чимин характеризует Юнги при их первой встрече.       Чимин слышит имя, иглой укалывающее язык — или то собственный клык его пронзает, разнося во рту привкус крови, — и смотрит. Пред ним тонкокостный мальчишка с худощавой фигурой. Выпрямлен чинно натянутой струной, вдох в замершей груди удерживает смиренно. Ему пятнадцать, может, от силы шестнадцать; впервые приглашён с семейством на светский раут в поместье Чимина, и наверняка озадачен и смущён избытком внимания и звуков.       У него миниатюрное личико без намёка на детскую припухлость; заместо неё искусно заточенные до остроты скул и подбородка черты. Пушистые локоны непослушными кончиками вьются, застят глаза, устремленные в пол; на тонких губах, излишне бескровных, вежливая улыбка, молчаливая о затаённых чувствах. Он бледен, едва на грани между аристократической светлокожестью и болезненной тусклостью.       Быть может, это из-за сжирающего изнутри страха? Пристальный взгляд самого страшного на свете хищника далеко не каждый выдержит с первого раза, удержавшись в сознании.       Средь тонких нитей шёлка его одеяния Чимин примечает серебро, расшившее тугой камзол незатейливыми узорами, от воротника-стойки до самых манжет. Он задерживается взглядом на изящных пальцах, в учтивом жесте приложенных ладонью к груди; рассматривает слишком объёмные, болтающиеся у самых костяшек массивные перстни. Агаты и рубины в них обесцвечены слоем пыли давних времён, словно сняты с рук давно усопшего прадеда и навешаны на отпрыска поблекшим статусом. На мальчишке смотрятся невзрачно и нелепо, лишь усугубляя его безжизненный вид. Чимин счёл бы капли его крови, рассыпанные по его коже, большей драгоценностью, чем эти уродливые стекляшки.       Юноша почтительно кланяется, медленно, в скованных тяжестью движениях сгибается неловко, качается слегка, распрямляясь и отступая на шаг, и Чимин делает любопытный вдох, тут же понимая: голодный. Они оба. И если Чимин голоден всего лишь третий век, и жажда его неутолима по природной сути, то мальчишка обделён третий день, и насытится с одного подноса из рук прислуги.       Чимин немедля даёт наказ лакею: сопроводить юношу на кухню, потчивать лёгкими блюдами, но сытно, а после предоставить комнату для отдыха или вернуть в залу — как пожелает гость. Под звуки удаляющихся шагов он наблюдает, как багровеет от напряжения лицо отца и стекленеют глаза матери, возможно, будущего сироты.       Неужто в благодарность за радушный приём, щедрые яства и роскошный праздник они считают Чимина беспринципным чудовищем, готовым покуситься на дитя в совсем нежном возрасте?       Определённо, считают. И, кажется, не зря.       Юноша в уже куда более здоровом виде возвращается как раз к белому танцу, тут же угождая в девичьи руки. Не отказывает, галантно сопровождая маленькую леди в центр залы, под поток света свечей в золочёных канделябрах, играющих бликами сквозь хрустальные осколки люстры.       Весь долгий вечер Чимин с трудом уводит, но каждый раз возвращает цепкий взгляд хрупкому юноше, облачённому в кипенно-белый, словно подхваченная вихрем снежинка кружащего в танце легко и грациозно. Чимин очарован, и обескуражен этим. Взгляд глаз, стремительно краснеющих вдоль радужки, он прячет за сомкнутыми веками.       Но даже так со своего места он превосходно слышит участившееся в биении мальчишеское сердце, сбившееся от усилий дыхание и ритмичное постукивание каблучков о мрамор пола. Гулкий пульс, сладкий вздох и звонкий топот. Звучит краше, чем музыка, выходящая из-под кривых пальцев музыкантов.       Той ночью он оплачивает оркестр своим голодом. Приглянувшуюся арфу в раме из эбенового дерева Чимин ставит у камина, и ночами, лишёнными сна, любуется пламенными отблесками на посеребрённых струнах, представляя на них тонкие пальцы.       Чимин выжидает шесть лун, прежде чем обуявшие его любопытство и скука не достигают невыносимого предела. На ближайшее полнолуние он широко обьявляет бал-маскарад, оповещая многочисленных высоких гостей приглашениями в алых конвертах. Марает несколько, так как острое перо в тронутых волнительным предвкушением пальцах норовит выцарапать каллиграфически лишь одно имя.       Слуги в суетливом танце оглашают шагами его поместье. Жизнь кипит бурно с самого утра, переливаясь шумными людскими потоками с этажа на этаж. Камердинер лично с трепетом протирает столовое серебро и хрустальные бокалы, служанки бережно развешивают портьеры с вышитыми величественными гербами рода, повара корпят над изысканными угощениями на любой вкус. Каждый занят делом, вживлён в процесс неотъемлемой деталью, как шестерни в хорошо отлаженном механизме, способном воскресить в Чимине жизнь к пламенеющему на горизонте закату.       Лакей придирчиво осматривает костюм Чимина, сидящий строго по фигуре второй кожей, поправляет на искажённом ухмылкой лице маску, и даёт отмашку дворецкому.       Бал в честь Чимина, в народе прозванного сыном Дьявола, обьявляется открытым.