Натянутая струна

      Чимин едва не переламывает все до единого пальцы руки, жёстко вцепившейся в лацкан его пиджака. Сжимает крепко, остервенело давит, не заботясь о сохранности, отчётливо слыша хруст, накладывающийся поверх тонко воющей скрипки.       Кровавая пелена непроглядным полотнищем застит ему глаза — это сильнее его.       Он хочет делать мучительно больно и упиваться воплями, мольбами, проклятьями. Здесь и сейчас жаждет убивать без разбора, размазывать по стенам, разрывать в клочья мясо, дробить осколками кости, оставлять захлебываться собственной кровью, любого, кто под руку подвернётся, кто угодит под взгляд, преисполненный озлобленностью, даже бешеным животным не свойственой. Он перепугал бы всех присутствующих своим диким взглядом и кровожадным оскалом, если бы не маска, скрывающая почти всю его нечеловеческую личину. — Нельзя, господин, — настойчиво уверяет лакей, голосом не дрогнув, хотя знает получше других слуг, каков гнев хозяина на вкус; добавляет вкрадчиво: — Прошу Вас. Не здесь, не при людях.       Он — глупый мальчишка, хотя разменял уже четвёртый десяток лет и продолжил свой род детьми, которые, как и он, будут прислуживать Чимину с тех самых пор, как ходить научатся. Но он человек, и не повинен в том, что обычный вампирский голод путает с необычайной вампирской яростью. Он не знаком с разницей так же, как и Чимину не ведомо само это чувство.       Отдёрнув чужую руку, Чимин пренебрежительно оценивает нанесённые им увечья. Фаланги смяты и торчат из рукава пучком сухих после зимы веток; по белоснежной коже лайковой перчатки распускаются багряные цветы.       Право слово, Чимин мог бы запросто лишить этого слугу жизни, дабы не церемониться и вместе с тем преподать урок за то, что посмел коснуться хозяина без дозволения. Но рациональное зерно проклёвывается пониманием: лакей прав. Этот человек предан ему, его дому, его роду, восемью поколениями безукоризненной, лишённой малейших упрёков службы. И посмел осадить Чимина не из слабоумия, нахальства или бестактности, а из заботы.       Чимин проявляет подобие ответной, наказывая лакею немедля пригласить к нему советника и посетить лекаря, после чего передать все полномочия другим компетентным слугам, покуда не сумеет вернуться ко служению своему господину в здравии.       Лакей улыбается вежливо, пиджаком, с плечей снятым, заматывает истекающую руку — замарать пол было бы верхом непрофессионализма — и одним лишь мимолётным взглядом умоляет о благоразумии. Кланяется на пределе возможностей и удаляется.       Чимин вынимает из нагрудного кармана расшитый фамильными гербами платок и тщательно оттирает кровь с пальцев, пока окидывает гомонящий зал поостывшим взором. Из его ложи открывается превосходный вид на зал, празднично убранный, на гостей, сбившихся в небольшие компании для светских бесед о погоде и абрикосовом парфе, и на слуг, меж ними услужливо шныряющих. Чимин вслушивается без интереса в наигранный смех напомаженных дам в жёстких кринолинах, в хрустальный перезвон бокалов на тоненьких ножках, в мелодию, порожденную узкими боками флейты, и едва не задыхается от невозможности обновить вдох в саднящих горечью лёгких.       Поднесённый к лицу платок пахнет похвальной отрешённостью от вредных привычек и покорностью, но этот запах не затмевает прежнего, не отвлекает ничуть. Чимин всё так же близок к гневящим его мыслям и желанию скорейшей расправы. В огромной зале стройный силуэт мальчишки, тревожащего неравнодушием, он может отыскать запросто, точно зная, куда обратить взор.       Хрупкий — вот, каким Чимин видит Юнги при их второй встрече.       Чимину не обязательно даже воочию видеть исток его уязвимости, пока мальчишка остаётся там, протяжно дрожа звонкой болью и затаённой ненавистью. Словно пожарный колокол, оповещающий о внутреннем выгорании.       Сквозь узкие щели в маске, как нарочно, взгляд фокусируется чётко на нём, людьми окруженном. Он — Король на шахматной доске, шах и мат которому объявлен разом всеми пешками вокруг. И в этой партии у него нет союзников.       Чимин мог бы прийти ему на помощь немедля; вздыбить землю руинами, разверзнуть врата Ада и вышвырнуть за черту все три сотни душ, толпящихся пред ним в праздном неведении.       Одного лишь оставить при жизни.       Но в этом нет смысла.       Вампирам чужды человеческие чувства и привязанности. Они отрешены от эмоций и нелепой для их вида человечности. Какой смысл печься о людях, когда те к овощам, мясу и фруктам относятся исключительно потребительски. Пища — вот что собой представляет человек для вампира.       Именно поэтому тысячу лет назад предки Чимина захватили этот остров — создать тепличные условия для своего вида; выращивать людей как скот, выступая пастухами для послушного стада. Ведомые этой целью, вампиры его рода и он сам заливали беспощадно скалистые берега кровью — дабы отвадить смеющих покуситься на их благосостояние и суверенитет земель. Захватчики-иноземцы обращались в пропитывающую песок карминовую пену и горсть костей, веками обтёсываемых приливными волнами.       Чимин ловит взглядом мелькнувший в толпе кудрявый вихор и облизывает губы.       Пища. Ценный ресурс, пренебрегать которым их виду не престало. И беречь который — необходимо.       Подоспевший советник получает указания: составить приглашения на званый ужин, что состоится на будущей неделе, в четверг, для всех поныне не приставившихся бывших министров и высоких военных чинов с наследниками; лично в руки отдать каждому с низким поклоном, цели встречи не уточняя. Чимин отпускает советника вместе с отмашкой для оркестра — играть усерднее.       Заслышав музыку, успевшие притомиться скукой гости охотно расступаются, орнаментом причудливых костюмов заполоняя залу, двигаясь, будто стекла в калейдоскопе; кавалеры без пары зовут смущённых барышень на танец, дамы постарше уводят седых мужей неторопливо вальсировать, старики уступают молодым, наблюдая лишь со стороны. Мальчишка жмётся к стене, едва не сливаясь с беломраморным барельефом.       Чимин обделяет его вниманием, замечая пару девочек, что, растерянно оглядевшись и не обнаружив свободных юношей, неуверенно тянут руки друг к другу и неловко приступают к танцу.       У Чимина всегда вызывало интерес наблюдение за людьми. Как дети, разворошив муравейник, подсматривали суету низших существ, так и Чимин следил за ними, разбегающимися с криками, муравьями покусанными.       Интереса ради, на своё столетие в бессмертном облике он упросил отца о том, чтобы традиционные истязания плетьми заменить танцами. Отец пребывал не в восторге — лицо его, вампира истинного, каменным изваянием оставалось в любой ситуции, не изменяясь никак; лишь взгляд, всегда пылающий карминово-красным, говорил за него. Впрочем, недолго.       В тот день Чимин отпраздновал его безвременную кончину и собственную инаугурацию. Тогда и повелась иная традиция.       Свидетелей тех событий уж не осталось, но молва в народе жива по сей день; о жестокой расправе сына над отцом дети по ночам у огня вымышляют небылицы, а взрослые разглашают всё новые слухи, непременно шёпотом.       Вампиры могущественны, настолько, что даже жажду им по силам обуздать и приручить; не отнимают жизней сверх меры, а люди не смеют перечить их воле.             Пребывая под покровительством сильного вида, люди охотно признают себя видом слабым, не достойным сопротивления и спасения, потому закрывают глаза на порой бесследно исчезающих собратьев, теша себя мыслью, что их беда обойдёт стороной. Люди будут наивно верить, что доживут свой век и встретят смерть во сне, в мягкой постели, а не с клыками в горле на студёном полу, даже когда над ухом раздастся исполненный голодом рык.       Чимин убеждается в этом в который раз, когда званый ужин, исполненный притворством старых прохвостов и бахвальством вояк, подходит к завершению. За опустевшим от угощений и разъехавшихся восвояси гостей столом остаются трое.       Один болтает живо, чрезмерно, громко, совсем не следя за языком, алкоголем развязанным — слишком счастлив заблуждаться о своей значимости, ведь его господин задержал от ухода, того гляди, и на должность вернёт незаменимого воина, к наградам представит, всячески пестовать будет.       Другой — ни жив, ни мёртв, дышит с заметным подхрипом, источает боль и слабость, взгляда от стола не отрывая. На осунувшемся лице три болезненных всполоха: уголок губ, скула, переносица, замазанные белилами и припудренные основательно, — но таким дурачить лишь людей.       Третий — вовсе живой мертвец, мучимый лишь одним желанием: крови. Но не пить её, поддерживая жизнь собственную, а жадно отбирать чужую, каждым случайным глотком, в забытии сделанным, отплёвываясь, как негодным вином. Горло свербит нещадно.       Чимин вполуха слушает первого, взгляда заинтересованного не отнимая от второго, покуда бывший генерал Мин, вестимо, забывшись совсем, где он и в чьём присутствии находится, не дозволяет себе непростительное: бьёт наотмашь мальчишку — тот кренится вперёд опасно, едва лицом не врезаясь в стеклянное блюдо пред ним — и причитает что-то раздражённое, сетуя на сына-недоноска, не наученного прямо держать спину.       Чимин выжидает мгновение, сосредотачивая взгляд.       Его движения неторопливы, изящны, плавны, когда он поднимается с места, отставляя беззвучно стул; когда шаг за шагом по серому мрамору следует к замершему генералу; когда невесомо обводит кончиками пальцев его эполеты с затёртыми звёздами, задевая золочёную бахрому, и раскрытую ладонь укладывает на задней стороне широкой шеи. Двигает рукой уверенно и снимает голову с плеч, чтобы её, подхваченную за волосы, водрузить на опустевший после пира, запачканный жиром серебряный поднос.       Такое блюдо Чимину больше по душе.       Любой вампир, возымевший возможность присутствовать тут, наблюдая казнь, подтвердил бы честно пред Луной и Солнцем: Чимин не спешил. Медлил даже, смакуя момент.       Юнги — человек, и для него всё свершается за краткое мгновение.       Он дёргается порывисто, то ли от пронзительного звука, то ли от струёй хлестнувшей по лицу крови, каплями осыпающей его неказистый наряд. Моргает шало, тянет дрогнувшую руку к лицу, мажет кровь по коже, марая алым пальцы.       Чимин великодушно дозволяет ему воспользоваться мгновением тишины на осознание, наблюдая.       Юнги отшатывается резко, натягивается тонко звенящим испугом; Чимин гадает: сейчас струна лопнет, разорвётся эмоцией немелодичной, порезав слух, или же зазвучит как-то иначе? Он не ждёт от юноши истерик с воплями и визгами — не его удел, хотелось бы верить, — но ожидает убедиться воочию в истовом испуге, что немедля отклонит траекторию его интереса в сторону от любопытного юноши.       Юнги шарит взглядом и отыскивает, наконец, голову родителя; широкими глазами наблюдает, как медленно тускнеют отцовские, как торопливо гаснет жизнь в ещё минуту назад живом человеке; как наполняется горячей кровью поднос. Дышит шумно, судорожно, на грани всхлипов, словно расплачется вот-вот или рухнет в беспамятство.       Чимин позволяет себе баловство, шагает за его спину, присутствие обозначая; касается худых плечей осторожно, ощутимо едва, оставляя кровавые отпечатки собственных пальцев, заместо солдатских звёзд, какие прочил ему остывающий покойник.       Юнги вздрагивает, задерживая жизнь в груди, и обмякает всем телом, то ли в безмерном облегчении, то ли выдохом исторгая из себя жизнь. Взгляд его смещается, самым уголком зыбко цепляется, словно блестящим влагой крючком, за Чимина — тот созерцает чутко, ловит каждое выражение, чтобы вдоволь насытиться презрением в безумно красивых глазах. Вслушивается в загнанное, будто птичье, биение крохотного сердца, в надрывное дыхание, стихающее с каждым вдохом.       Юнги разворачивается вполоборота, пальцами беспокойными, тонкими, вцепляется в подлокотник стула, поднимает глаза медленно, и взгляд его спокоен и осмыслен. — Спасибо.       Чимин уверен: дело не в мальчишке. Ему по нраву отрывать жестоким отцам головы, только и всего.