I
3 июня 2022 г., 00:15
Осознавал ли Аято то, как он время от времени едва ли не взгромождался на плечи Томы, свесив ноги и гоняя его то по одним, то по другим поручениям? Несомненно. Однако в глазах Аято то не было ни использованием, ни злоупотреблением доброты и услужливости Томы. Всего лишь правомерное взаимодействие главы клана с подчиненным, очевидная система, в которой все казалось правильным и предельно ясным.
Тома поймет, да и уже все понимает, было бы что. В руках Аято – в его подчинении – сложно было чувствовать себя игрушкой, рабом или кем-то еще кроме друга. Никакие из этих злокачественных чувств не смогли бы описать образовавшуюся связь между господином и его слугой. Тома был верен всем сердцем клану Камисато, а господин Аято отплачивал ему доверием и дозволительным безразличием главы клана. Аято о нем заботился, как о верном слуге, летящим на помощь по первому зову. Может, иногда Тома и напоминал самому себе Таромару в человечьем обличье, но ничто не было большей отрадой для сердца, как видеть искреннюю благодарность в глазах господина Камисато. Аято даже мог изредка подарить Томе поцелуй в «золотые» руки, как любил выражаться сам господин, в награду за вкусный домашний ужин, за буквально сверкающее имение и за вечную, пусть и не всегда зримую, поддержку самого Аято. Тома знал, что такой привилегии удостоен лишь он один, ведь не мог же господин Камисато одаривать каждого слугу своими нежными поцелуями. Собственная исключительность грела душу, равно как и не тлеющее желание служить клану Камисато. Тома лишь сильнее воспламенялся с каждым минувшим днем.
Сродни приливам и отливам в море, Аято, бывало, обособлялся от общества Томы, будто бы и вовсе не замечая его. В такие периоды Тома услужливо выполнял отданные сухие приказы, Аято получал необходимое, и перед носом Томы безучастно закрывалась дверь кабинета господина Камисато.
Тома не зацикливался на этом. Все было по правилам, все было так, как и должно быть. Он вновь удалялся по мелким, но не менее важным поручениям – дел всегда невпроворот. На помощь приходила любимая тряпка для пыли, что и успокоит и приведет в порядок всколыхнувшееся нечто в самых потаенных уголках сердца.
А на Инадзумском море, как ни странно, был штиль, и гладь соленой воды отливала лиловым мерцанием в лучах выглянувшего из-за громовых туч солнца.
***
В очередной раз Аято силился немного разгрести бардак на своем рабочем столе: аккуратно сложить разноформатные документы, раскрытые книги, лежащие друг на друге, и отставить использованные тушечницы. Работа не шла в голову, привычно разыгравшаяся гроза в Инадзуме не позволяла сосредоточиться, то и дело отвлекая от изучения договоров и отчетов. Вспышки молний прорезали пепельное небо, а ревущий гром отдавался тяжелыми ударами в грудной клетке. В нервных попытках сконцентрироваться третий стакан бабл ти подходил к концу, и, как по расписанию, дверь кабинета без стука распахнулась, являя Тому с новой порцией молочного напитка. Между господином Аято и Томой уже было заведено, что Тома мог заходить, не стучась, чтобы не отрывать лишними звуками от рабочего процесса. В особенно загруженные дни, такие как этот, он приносил обед прямо в кабинет – с Аято станется забыть о приеме пищи. Тома всегда старался готовить питательные блюда для Аято, ведь тот все еще добросовестно отдавался тренировкам в фехтовании по утрам, а заунывная бумажная работа и подавно отнимала немереное количество сил. Тома оставил поднос с едой и новым стаканом бабл ти на свободном островке письменного стола и взглянул на Аято. Тот смотрел в окно на бушующую стихию, взгляд был утомленным, но все еще непреклонным – уговорить прерваться с работой никак не выйдет. Родинка в уголке губ извечно притягивала внимание, но Тома скоро опомнился и собирался уже развернуться и молча покинуть кабинет. Аято, однако, не отрываясь от созерцания грозы, нащупал теплую руку Томы и оставил бархатистый поцелуй на тыльной стороне ладони. Все так же не нарушая рабочей тишины, Аято отпустил его руку, а Тома покинул кабинет господина Камисато. На душе всегда было томительно сладко от столь приятных неожиданностей, но внутри болезненно сжималось сердце от щемящей тоски по несбыточному.***
В земли Инадзумы наконец-то пожаловала весна и осчастливила местных жителей праздником Ханами. Цветы сакуры пышными, шелковистыми облаками увивали причудливых изгибов изящные ветви вишни. Сладкий аромат цветов дразнил и пленял, заставляя людей остановиться и замереть, чтобы с родными и близкими полюбоваться столь дивным мгновением природы. Глава клана Камисато редко имел возможность позволить себе такое пренебрежение обязанностями. Аято не мог оставить на произвол судьбы дела первостепенной важности – все дела – а потому и Ханами уже несколько лет подряд обходило его стороной. Это несказанно огорчало – Аято нравилось пробовать неизвестные доселе рецепты, испытывать новые эмоции, прогуливаться по неистоптанным тропинкам и неизведанным уголкам Инадзумы. Едва он заканчивал с одной трудноразрешимой проблемой, как тут же появлялось еще десять. Договоры на подписание множились в геометрической прогрессии, отчеты пагодами выстраивались в рядок на столе. А за окном в небе парили хрупкие и нежные розовые лепестки. Однако любопытная и проказливая натура рвалась наружу. Хотелось самому взглянуть на цветущую сакуру, успеть, пока недолговечная красота еще не увяла. Аято толком не спал около трех или четырех суток, Тома несколько раз заставал его задремавшим за изучением одного из десятков докладов и свитков. Но вот кипы бумаг редели, документы больше не обрушивались башнями со стола, и Аято блаженно потянулся. Теперь можно и сакуру идти смотреть, хотя бы час своего времени он мог на это выкроить. Такая свобода от дел будет крайне недолгой – Аято уже видел, как дворецкий несет ему новую порцию макулатуры, а потому не стал более мешкать и одухотворенно покинул кабинет. Тома мог лицезреть цветущую сакуру из года в год. Он ценил распустившееся на глазах искусство, но не имел с ним той тесной, духовной связи, как местные жители Инадзумы. А потому, услышав о пожелании Аято расправиться со всеми хлопотами раньше положенного срока, чтобы прогуляться и присоединиться к чествованию Ханами, Тома нахмурился. Закончить все дела раньше сулило непомерное количество работы, с которым Аято в одиночку точно не справиться. Задача предстояла не из простых: заводить знакомства и новые связи на пользу комиссии Ясиро было куда легче, чем то, что задумал господин Аято. Документы, что не требовали больше, чем простого изучения и последующей отправки в архив, Тома отдал госпоже Аяке и другим подчиненным. Докладывать об этом Аято он не стал – господин Камисато не хотел втягивать сестру в дела политические и экономические. Однако Аяка, узнав о желании брата наконец-то выйти на свежий воздух и отдохнуть от работы, была лишь рада поспособствовать этому. Рабочий процесс ускорился, тем не менее это стоило многим подчиненным личного времени и сверхурочного пребывания на территории комиссии Ясиро. Тома разрывался между уходом за имением и помощью со встречами, отчетами и договорами. Но исполнить пожелание главы клана Камисато было безусловным приоритетом. Для Томы так точно.***
В воздухе витал сладкий аромат молока и морского гриба, и пусть сочетание было довольно неоднозначное, Аято находил в этом свое очарование. Как находил его и в Томе, что принес ему стаканчик с освежающим молочным напитком. Погода выдалась на удивление ясной, и лишь вдалеке виднелась зарница, и доносились приглушенные раскаты грома прямиком из Татарсуны. К Инадзуме Каминари сегодня была снисходительна. Аято и Тома неторопливо прогуливались вдоль тропинки. Лепестки сакуры то и дело путались в волосах, и Тома осторожно их убирал из шелковистых голубых прядей. Последние десять минут перерыва господин Аято и Тома любовались цветущей сакурой, присев в отдаленной беседке в тени нежно-розовых цветов. На благородном лице Аято играла легкая улыбка – не будет ошибкой назвать ее фирменной улыбкой Аято. Не натянутая, нет, скорее это было его расслабленное выражение лица, чью изящную красоту не портили даже залегшие синяки под глазами от нескольких бессонных ночей. Ведомый легким ветерком лепесток сакуры приземлился прямиком в стакан с бабл ти. Тома, заметив это, решил, что следует купить новый, и наклонился, чтобы забрать «непригодный» напиток. Стоило ему это сделать, как Тома почувствовал неожиданный и крайне неприемлемый поцелуй в шею. Напрягшись, он застыл на мгновение – ощутимое прикосновение губ Аято все еще эхом отзывалось на нежной коже. Однако, как можно скорее вернув себе самообладание, Тома отодвинулся. – Господин Камисато, я притворюсь, что ничего не было, – голос звучал холоднее обычного, а привычно полыхающий задором взгляд теперь сковывал морозом похлеще метели на Драконьем Хребте. Выражение лица Аято ни капельки не изменилось – все та же тонкая улыбка. Все же испытывать и делать что-то новое не всегда гарантировало положительный исход.***
В долгие периоды затишья, когда Аято не одаривал своим исключительным вниманием, Тома порядком… тосковал по шалостям господина Камисато. Недели шли, Аято был с головой погружен в работу, ежедневные встречи и постоянные собрания. Тома старался сделать все, что в его силах, чтобы хоть на толику облегчить и так нелегкий рабочий досуг своего господина. На Инадзуму давно опустилась ночь, укрывая ее темным пологом непроглядного звездного неба. В траве шумно пели цикады, разбавляя сумрачную прохладу напоминанием о дневном зное. Тома любил представлять в скоплении звезд нежный цветок камелии с ее пышными лепестками, и как капли вечерней росы на нем искрятся в свете молодой луны. Он как раз наблюдал за этим из окна кухни, пока готовил господину Аято травяной чай, ведь время уже перевалило за полночь, а тот все еще был по горло в договорах и отчетах. С небольшим подносом Тома направился в кабинет Аято, где тот, склонившись над бумагами, не видел и не слышал внешнего мира. Не стучась, Тома тихо прошел внутрь, аккуратно поставив пиалу с дымящимся зеленым чаем на стол. Глава Камисато никак не отреагировал на действие – взгляд был сосредоточен, меж бровей пролегла хмурая складка. Весь его вид кричал о вселенской усталости и необходимости здорового сна. Замерев на мгновение, Тома все же обошел рабочее кресло Аято, остановившись у него за спиной. Снял перчатки и, колеблясь секунду, мягко огладил плечи, принимаясь осторожно разминать напряженные мышцы. Гладил шею и затылок, надеясь рассеять закостенелое переутомление. Когда Аято, наконец, выпрямился, откидываясь на спинку кресла, отдаваясь во власть ласковых и теплых рук Томы, тот тихо, не нарушая ночной тишины, произнес: – Господин Аято, думаю, пора на сегодня заканчивать.
