Так распускается вишня

      Звуки сямисэна доносились с улиц Инадзумы, перемежаясь с гулом суетной толпы. Равнодушный взгляд проводил подчиненных клана Камисато, двери за ними тихо захлопнулись и комната погрузилась в тишину. Сумбурная мысль, тяжелый вздох, новый порыв ветра… и перед Аято появились новые посетители, неисчисляемый поток заданий, уходящий в бесконечность список дел. Господин Камисато не мог от них никуда деться, он и не хотел. Ощущение власти в его руках прельщало: когда одного взгляда, мановения руки и кивка головы хватало, чтобы уведомить всех о надлежащих обязанностях. Своего Господина Камисато подчиненные понимали с полуслова, полувзгляда – меньшее было недопустимо. Аято тем не менее раздавал новые указания, подписывал очередные бумаги, что только для галочки и были нужны, и тихо смеялся, когда безошибочно распознавал наглую ложь в лицо. Те, кто осмеливался лукавить, могли пенять на себя и на покровительство клана Камисато.       Рано или поздно все же посещения подходили к концу, ведь свободное время Господина Аято было бесценным, и светские переговоры могли подождать до следующего дня. Тома проводил всех к выходу и затворил дверь, оставаясь с Господином Камисато наедине. Со стороны могло показаться, что Аято вовсе не устал, хоть и пробыл за работой трое суток, не сомкнув глаз. Но кому, как не Томе знать истинное настроение своего Господина Аято. Не нарушая наступившей тишины после долгой дневной круговерти, Тома тихо присел рядом с Аято. Господин осторожно положил сперва руку Томе на колено, проведя ею вверх по штанине к бедру, теплыми пальцами чуть сжимая кожу, вызывая только тепло и трепет у своего самого преданного подчиненного. Тома следил за движением, а после и за тем, как Аято прилёг на его колени, наконец-то удостаиваясь заслуженного отдыха. Такая покорность Томы была Аято по душе – тепло родного человека, ощущение домашнего уюта, такая отзывчивость и доверительность, и такие заботливые нежные руки, что ласково перебирали его шелковистые пряди. Тома смотрел на прекрасный профиль господина, на легкую улыбку, которую имел привилегию наблюдать лишь только он один. Сняв перчатку, Тома пальцами осторожно убрал прядку, что падала Аято на глаза. Грань между господином и подчиненным осталась за закрытыми дверьми кабинета господина Камисато, и одна только Каминари была свидетелем того, как Аято нежно перехватил руку Томы, ластясь о неё щекой, словно домашний кот, давно не получавший ласки и внимания. Губы Аято коснулись середины ладони Томы, вызывая легкую щекотку и волнующую радость. Тома едва слышно выдохнул, облизнув пересохшие губы, взгляд блуждал по светлым ресницам, утонченному носу и манящей родинке возле губ, которая сводила все сопротивление к нулю. Но ни о каком сопротивлении не было и речи – ведь Тома уже давно не боялся. Проведя подушечками пальцев по тонкому запястью с витиеватой паутинкой вен, Тома скользнул пальцами под плотную кожу перчаток Аято, медленно стягивая их с изящных рук господина. Длинные, худые пальцы, остро выпирающие костяшки и напряженные венки были истинным произведением искусства, неподвластном интерпретации – венец творения был в руках Аято. Холодные ладони, столкнулись с теплыми и, наконец, руки сплелись в замок. Аято прикрыл глаза, забываясь в приятной дреме, а Тома сидел, наблюдал и охранял сон своего хозяина.

***

      На улице шел проливной дождь. Тома обходил владения Комиссии Ясиро в поисках своего бедового Господина, однако так и не смог его найти. Погода была определённо неподходящей для прогулок, и Тома не на шутку беспокоился о здоровье главы Камисато. Ни в одном из павильонов Аято не оказалось, Тома, даже прикрывшись зонтом, вымок насквозь, что уж думать об аристократичных одеяниях Аято, где бы его черти не носили. Нервно выдохнув, Томе оставалось лишь продолжить поиски, но теперь уже на улице.       Аято же преспокойно стоял под раскидистым деревом сакуры. Сквозь нежные розовые цветы на Главу клана Камисато крупными каплями падал дождь. Одежда промокла до нитки, но Аято это словно бы и вовсе не заботило. Он смотрел на буйство стихии, восхищаясь ее могуществу и превосходству над каким-то заурядным человеком. Звуки грозы заставляли кожу покрыться мурашками, отдаваясь где-то глубоко в груди и заставляя сердце биться в унисон раскатам грома. Инадзума была окутана дымкой, видно было движение низких свинцовых туч. Аято неспешно потягивал чай из стаканчика, совершенно не обремененный неблагоприятными погодными условиями.       Завидев эту картину маслом, Тома облегченно выдохнул – господин жив-здоров, отлынивает от работы, ничего нового. Тома был не впечатлен, но все же взволнован. – Господин Аято! – более не медля, Тома подбежал к нему с зонтом, напрасно стараясь спасти уже давно вымокшего Господина Камисато от дождя. – Нашли время для прогулок, – мягко пожурил Тома, – почему Вы не переждали грозу? Аято этот вопрос казался бессмысленным – в детстве мама рассказывала, будто во время грозы слышен голос ее превосходительства Наруками Огосё. Это была старая байка, сказка на ночь для детишек, в том числе и маленькой Аяки, но Аято лелеял эту наивную людскую выдумку. Быть может, если и правда прислушается к каждому низкому рокоту грома, рассмотрит в деталях каждый всполох молнии в темно-лиловом небе, то все же расслышит божественные заповеди Наруками.       Тома так и не дождался ответа Господина, стоял и смотрел на безмятежное выражение его лица, давно смирившись со своевольностью Аято. Большей частью зонта Тома прикрывал Господина Камисато, подставленные дождю собственные спина и плечи уже непроизвольно подрагивали от хлестких порывов ветра и пробирающего до костей промозглого холода. Аято это показалось в корне неправильным, и чтобы исправить эту несправедливость, он, недолго думая, притянул Тому к себе ближе, приобнимая его за плечи. Негоже ближайшему подчиненному Аято мерзнуть в угоду его собственному комфорту. Однако Аято сразу же ощутил, как тело Томы вмиг напряглось. – Господин, нас могут увидеть, – нерешительно прошептал Тома, взглядом указывая на людей на улице, что спасались от дождя под навесом забегаловок. Тому не волновало, что подумают о нем самом, но в его обязанности входила неприкосновенность репутации Аято. Под нравоучительным взором своего милого Томы, Аято был вынужден капитулировать и отпустил его руку. Под одним зонтом, но все ещё порознь, они спешно направились в имение Камисато.       В помещении было тепло, мокрая насквозь одежда неприятно холодила кожу и липла к телу. Расстеленные татами, разбросанные по полу бумаги и книги в кабинете Господина Камисато пропитывались дождевой водой, стекающей с вещей. Кимоно Аято было в плачевном состоянии, волосы, потемневшие от влаги, липли ко лбу. Аято, сняв перчатки, убрал мешающиеся пряди с лица, довольно и расслабленно выдыхая. Тома был не в силах оторвать взгляда от утонченных движений Аято, от его изящного, но отнюдь не хрупкого стана. Пользуясь своими привилегиями ближайшего слуги, Тома принялся за свои приятные обязанности. – Господин, позволите? – он приблизился к Аято, чтобы помочь снять одеяние. Аято кивнул, предоставляя Томе свободу действий. Принявшись кропотливо расстёгивать каждую пуговицу и развязывать каждый узелок на кимоно Аято, Тома едва не запутался в хитросплетениях традиционного убранства. Но даже такие нюансы не умаляли сладкого удовольствия изредка касаться обнаженного тела Аято. Кончики пальцев каждый раз прошивало электрическим током, а сердце разгонялась все быстрее, заставляя кровь прилить к лицу, окрашивая его в такой радующий взор румянец. Когда с верхом было покончено и Тома заботливо снял его с плеч Аято, из широкого рукава выпал пустой стаканчик из под чая. Тома только и мог, что мягко улыбнуться этому зрелищу. Ему как можно скорее следовало обеспечить господина Камисато новой порцией жемчужного чая.       На лице Аято всегда присутствовала лёгкая полуулыбка. Он улыбался, наблюдая за тем, как бережно и аккуратно Тома складывает его вещи; как тот торопливо копошится, чтобы поскорее подать Аято сухое кимоно, хоть сам Тома промок ничуть не меньше своего дорогого Господина.       Где-то поблизости прогремел раскат грома, заставив Тому едва заметно дернуться – когда-нибудь он обязательно привыкнет к пасмурной и беспощадной Инадзуме. Закончив развешивать одеяние на ширму, Тома повернулся лицом ко внезапно подошедшему почти вплотную Аято. Дыхание перехватило, а взволнованное сердце в груди Томы совершило кульбит, на мгновение замирая, но после вновь принимаясь гулко, влюблённо биться. – Теперь нас не увидят? – ласкающим слух шепотом, только для них двоих. Рука Господина Камисато огладила живот Томы, дразняще поднялась к груди, продолжая ненавязчивые ласки. В местах, где изящные пальцы Аято касались Томы, одежда начинала высыхать. Поднявшаяся температура взыгравшей крови заставляла тонкие струйки пара исходить от ещё недавно мокрых насквозь вещей. Такая отзывчивость позабавила Аято, и он продолжил, рукой потянувшись выше к щеке Томы. Ладони хозяина ощущались бархатом на коже, Тома доверчиво потерся о них, точно преданный щенок, и прикрыл глаза. Тома отныне мог всецело вверить себя в руки своего Господина Аято, покориться без остатка и всяких сомнений – господину Аято все моря были по колено. Сердце в груди разгоралось ласковым очагом, а ладони были сродни двум пламенеющим костеркам. Тома посмотрел в глаза Аято, спрашивая разрешения коснуться милого лица. Но Томе уже давно не нужны были никакие разрешения, ведь у Господина Камисато всегда был для него только один ответ. Наблюдая за выражением лица Аято, Тома видел один лишь только вызов и искушение в его взгляде, а потому не смог более предаваться раздумьям и мягко обхватил лицо господина своими тёплыми, почти горячими ладонями. Он почувствовал холодную, но такую гладкую и безупречную кожу лица, влагу, капающую на его руки с шелковых волос, и легкий пар, начавший исходить от прохладной кожи, по мере того, как мерцающее Пиро в душе Томы согревало Аято. – Госп... – Тома не успел договорить, как Аято требовательно поцеловал его. Тома изумленно выдохнул в поцелуй, ощущая облегчение от таких желанных, бархатных губ на своих. Прикрыв глаза, Тома прильнул ближе к Аято, расслабляясь в его руках. Все еще не облаченный в кимоно, Аято прижимал Тому к себе, надежно обнимая за талию, наслаждаясь его покорностью и податливостью. Обвив руки вокруг плеч своего Господина, Тома чувствовал его разгоряченное, согревшееся тело, упругие мышцы плеч и спины под ладонями, надежный торс, к которому Тома отчаянно прижимался, чтобы ощущать каждый вдох Аято. Пальцами зарывался в мягкие, чуть ещё влажные волосы своего любимого Господина, вызывая у него довольную, победную улыбку. Они забывались в поцелуе, с каждой секундой распаляясь все сильнее, как за дверью послышался топот ног и торопливые шаги.       Дверь уже было открылась без предварительного стука, но за окном прогремел новый раскат грома, тут же сопровожденный ударом молнии. Это словно бы предостерегло нежеланных визитеров в столь ответственный момент, однако все же не остановило от того, чтобы толкнуть дверь внутрь, отворяя путь в покои Господина Камисато. Тома уже сменил все оттенки бледности, похолодел от ужаса, что их застанут в таком непозволительном положении. Однако Аято в ту же секунду, как дверь приоткрылась, порывисто махнул рукой, хлестко пресекая путь незваному гостю своим гидро клоном. Лезвие элементальной катаны пришлось прямиком у глаз подчиненных, не дозволяя увидеть и дюйма того, что их взгляду не предназначалось. – Простите, Господин, мы увидели влажные следы и думали... – послышалось робкое из-за двери, но Аято пресёк все оправдания, не дав им разразиться. – Свободны, – Аято широко улыбнулся Томе, не удостоив нарушителей их уединенности даже мимолетным взглядом.       Аято не намеревался прерываться в ближайшее время. Раскаты грома с каждым ударом отдалялись, молния далекой зарницей озаряла пурпурное небо. Возможно, Аято в этот вечер действительно расслышал тот еле распознаваемый голос великого Сёгуна.