Говорящая с призраками

Порок — слушать дурную музыку, быть скучным человеком и читать плохие книги. Не такие, какие читаю я. У меня прекрасный литературный вкус. Я поступила в колледж в этом году — без особенных проблем. С родителями тоже всё в порядке. Есть бойфренд. Мы вряд ли останемся вместе, когда он уедет в Тенесси, а я — в Делавэр. Где-то мне очень везёт, а где-то — до жути нет, может, поэтому я и встряла в переделку. Закуривая, смотрю с прищуром на женщину с рыжими волосами. Точёным, скульптурным, несовременным лицом. У неё прекрасная осанка, точно у балерины — и она вся закована, как в доспех, в чёрную одежду. Высокий воротник с тонким кантом из кружева лишь подчёркивает, как длинна и изящна её шея. Она замечает мой пристальный взгляд — и легонько прикрывает тканью застарелые и незатягивающиеся следы двух обсосанных белёсых лунок на шее, оставшихся с тех самых пор, как граф Дракула, чей гроб был доставлен из самой Валахии, впился клыками в вену и в упоении присосался к плоти, чтобы выпить всю жизнь из бедной юной будущей миссис Харкер… — Отчего вы так нервничаете? — спросил с прищуром тот, кто рядом с ней. Совсем молодой мужчина с пшеничными волосами, небрежно падающими на лоб. С внимательным взглядом очень цепких серых глаз. С чуть выкаченной вперёд, как у обиженного ребёнка, припухлой верхней губой. Я и его хорошо знаю. Томас Сойер. Вот кто это такой. Герой одноимённого романа, ныне выросший, но не бросивший приключений, а вдобавок… вдобавок — верный компаньон (любовник? Требуется узнать!) Мины. Однозначно жив и человечен до невообразимости, это почти раздражает. Он подвернул рукава белой рубашки и держит подле себя высокий стакан пива. Вряд ли он даже пригубил его. Пена уже опала. Я перевела взгляд с него на вампиршу. Пожалуй, становится ясно, зачем я здесь. И мне точно понятно, где именно я нахожусь. — Мне непонятна цель нашего знакомства. — Говорю я невозмутимо, чтобы никто из них не был обманут ложными надеждами. Едва удастся вырваться отсюда, я сделаю это. Богом клянусь! Последнее, что помню — вкус тлена, кислых яблок и пара девочки, которую они жадно ели. Пар — так они это называли между собой. Наши способности. Наши силы. Наше сияние. На тёмном пустыре близилась моя очередь. Меня хотели заставить — заставить дышать её паром. Мужчина с чёрными патлами вдоль худощавого смуглого лица глухо сказал, взяв меня за загривок: чтобы ты смогла присоединиться к нам. Женщина в шляпе с пером тоже сказала, но ленивым голосом, что взрослых, как я, они не ели, только детей. Пар взрослых был для них словно вонючее старое мясо гиблой гниющей коровы. Этой девочкой, заколотой острой заточкой, была моя соседка. Я не представляю, что будет, когда обнаружат её пропажу; как хватятся несчастные родители. В неё вонзали острие раз за разом, проникая глубоко, по-булавочьи остро, как шип в грудь птицы, наколовшейся на проволоку. А потом… Потом они приволокли меня к едва живому детскому телу, заставили вдохнуть пар — то, что исходило прозрачной вуалью изо рта и глаз, и тогда, невольно всхлипнув и втянув его, курящегося из ноздрей умирающего ребёнка, я исчезла. Меня закружило в странном хороводе. Размазало во время-пространстве. Превратило в ничто. Сделало кляксой на бумажной странице книжки Мура, на странице «Лиги выдающихся джентльменов», выпавшей из оброненной сумки — моей сумки, закинутой небрежной рукой одного из Узла верных, когда они меня похищали. Я вздохнула в США, штат Колорадо, и выдохнула здесь, посреди неизвестности, невозмутимо сидящей в Лондоне 1901 года, если судить по дате на газете вон у того джентльмена с баками и в шляпе за соседним столом. Так бывало частенько, когда речь шла о сиянии. Бывает, случается что-то экстраординарное. Видишь что не нужно, или попадаешь на время в другое время или другой пласт реальности. Но никогда — так надолго и так реалистично. Никогда — как я. Однако возвращаться домой мне пока не хочется; там, в две тысячи двадцатом, меня погрузили в гипнотический сон, запихнули в старый фургон и отвезли на пустырь. Стояла густая жара. Птицы летали в небе слишком низко. Мир готовился излиться кровавым дождём. Я и Келли шли часом раньше домой. Почему мы обе не почувствовали, как накалён воздух? Будто должно случиться что-то очень плохое. Я была её няней. Я встретила её со школы, мы неторопливо ели эскимо, болтали о комиксах и подошли почти к нашему забору, как вдруг подъехал на фургоне кто-то — лица не помню, но на чужаке была эксцентричная шляпа с пером. По одному щелчку тонких пальцев мы с Келли повалились на землю, как мешки с дерьмом. Потом был мрак. Девочка очнулась первее меня. Бедняжка, сколько всего она услышала и натерпелась! У неё было совершенно бледное, испуганное лицо. Она всё время спрашивала, найдёт ли нас кто-то, спасут ли. Я молчала, потому что, стоило открыть рот, и начинала блевать. Живот крутило так, будто все внутренности вынули, а кишки подожгли. Затем фургон встал. Из него вышло двое. Молоденькая девушка с наколкой в виде змеи. Женщина с тёмным лицом и в шляпе. Они потащили нас на пустырь. Туда, в тесный круг из шести человек. Когда те повернули к нам лица, оказалось, что глаза их горят в темноте белыми точками. Я похолодела… — У нас к вам разговор. — мои воспоминания перебили. Это была Мина. — Точнее сказать, деловое предложение. — Поправил Том. Я снова посмотрела на них обоих по очереди. — Говорят, вы — одна из лучших медиумов в Лондоне. — Если не во всей Англии. — Ну, это я бы оспорила… Вот оно как. У меня здесь тоже есть своя предыстория и роль. Презабавно придумано, Келли, что дальше? — В нашей команде, которую впору называть Лигой… — … экстраординарной Лигой выдающихся джентльменов, — заметила уже я. А потом рассмеялась, когда увидела, как они переглянулись. — Нет-нет, обо мне не зря ходят такого рода слухи. Разумеется, не зря. Ведь я читала о вас книги, видела фильмы, смотрела графические романы Алана Мура. Все вы — плод воображения, чьего-то изощрённого, быть может, тоже парящего. Потому и ожили на страницах и витках кинолент, и сейчас смотрите на меня, совсем как живые. Знать бы только, как я очутилась здесь и что делать дальше. Ну и ещё, конечно, у меня есть сияние и я не боюсь им воспользоваться. — Я правда умею кое-что на духовном уровне. Продолжайте. Лучше подыгрывать им. Закончить то, зачем я здесь очутилась. И вернуться обратно. Быть может, это всё галлюцинация? И пока меня заставляли дышать тем, что исходило от окровавленной Келли, я погрузилась в обычный полутранс? Нет, не похоже. Мои трансы не так реалистичны. И там всё идёт по своим законам. Здесь же течёт обычная жизнь. За окнами во французских переплетах ездят пассажирские кебы. В ресторане, где мы сидим, люди степенно обедают и общаются. Под потолком летает жирная чёрная муха. Усатый официант очень торопится обнести всех заказами. — Мы вынуждены прибегнуть к вашим услугам, — продолжил уже более осторожно Том. — Поскольку в области… взаимодействия с… кхм… — Призраками, — подсказала Мина Харкер. — И той материей, с которой столкнулись… — Да… — кивнул он. — В этой области… мы не сильны. — Откровенно сказать, я вообще не верю в призраков, — чуть поморщилась Мина. — Забавно слышать от той, кто очень охотно верит в существование вампиров, — заметила я. На миг Мина окаменела лицом, не выражая ни одной эмоции. Томас прикрыл улыбку рукой, словно невзначай потерев подбородок. — Впрочем, эта материя действительно тонкая, — я приподняла ладони, признавая, что не хочу спорить, — неподвластная общему пониманию. Что ж, благодарю, что обратились ко мне, я это ценю, но ваше предложение отклоню. Не хватало ещё связываться со всем этим. Мне бы прислониться к спинке дивана: сердце бухает как загнанное. — Но вы даже не выслушали, в чём дело! — нахмурился Томас. — Я и не хочу слушать. — Вы не знаете, что происходит по всей Англии? — вопрос был очевидно риторическим. Мина полагала, я в курсе. Но это было не так. Я лихорадочно соображала не об этом — как выйти из морока, наведённого паром Келли? Пока я прохлаждаюсь здесь, что происходит с моим телом — там? — Множество людей пропало за последние два месяца, — жёстче и энергичнее заговорил Сойер. — В основном — молодые девушки. Они были найдены во всех случаях жестоко убитыми. — У полиции нет никаких предположений, кто бы это сделал? — мыслями я была далека от их проблем. У меня своих хватало. — Служба столичной полиции не бездействует, но и поймать преступника не может. Мы же установили, что все они были убиты не просто ради чьей-то чудовищной фантазии или жажды крови, а с целью — и очень определённой. — Чтобы что-то получить от них, — добавила Мина и внимательно посмотрела мне в глаза. — Что-то, что, возможно, представляет для убийц особую ценность. Мы слышали что-то о веществе, называемом… паром. … Как это всегда случалось, когда нужные слова были произнесены в нужное время, мир погрузился в багровые тона. Он стал тише в несколько раз. Люди замерли на своих местах. Весь мир оцепенел, даже столбы света в окнах, где летали микрочастицы пыли. Там, у плеча Мины, я увидела вполне настоящую — и никем не выдуманную — Келли О’Нил в рваных джинсах и футболке, с грудью, залитой кровью. С алым сырым горлом. С шеей, хрупко свинченной набок. Ей было девять. Вряд ли она так уж хотела умирать. — Узел завязался, — проглокотала она кашляющим звуком, мало похожим на её голос. — Завязался здесь. У них логово. Потрошитель выполз убивать… выполз убивать… всё связано. В ноздрях всплыл сладкий запах тухлятины. Я моргнула, но Келли никуда не исчезла. Я пошевелилась, но она не пропала. Это был точно не транс, вызванный моим даром или тем, что я вдохнула её пар — точно не им. Тонкий надрывный вопль разрезал тишину. Всё ожило. Официант прошёл мимо Келли, будто её там не было. Она неотрывно смотрела на меня — с головой, болтающейся на последнем позвонке. Люди повалили из ресторана на улицу, посмотреть, кто кричит — и Келли затерялась среди них. А потом пропала, будто её не было. — Что там? — Том тоже встал. Стул скрипнул, когда он резко отодвинул его по паркету. — Пойди посмотри, — сказала Мина и поморщилась. — Но я чувствую, в воздухе стоит запах крови. — Мало ли какой. Быть может, прирезали в канаве пьяницу… или человека сбило экипажем… Я с сомнением пожала плечами и встала вслед за ним, чтобы выйти на улицу. Только тогда обнаружила, что на мне — длинное платье под горло. Грудь поднята и прижата слишком неестественно: на мне корсет? Постепенно чувства и ощущения стали возвращаться. От окружающих — чужих, к моим — собственным. От запахов и звуков — к покалывающей шерсти, из которой пошито моё платье, а точнее, прогулочный костюм. К поджимающему белью. К шпильке в волосах, собранных в небрежный пучок. Из-за неё голова зудела, ужасно хотелось почесаться. Томас вышел первым и протолкнулся между чужих плеч. Я пошла следом. Пришлось немного применить сияние, чтобы люди хоть как-то расступились. Я касалась их спин, и они молча отходили, освобождая мне дорогу. У них находилась в голове сотня причин, почему требовалось убраться в сторону. Каждый раз хоть одна срабатывала. Толпа расступилась, пропуская меня вперёд, и я прошла к подворотне, которую уже оцепляли полисмены. Там, на булыжной мостовой, горько рыдала молодая ещё женщина в приличном платье и капоре. На руках своих она крепко держала девочку лет восьми, несомненно мёртвую. Тело было окровавлено: ясно, её мучали перед тем, как убить. Лицо — изрезано почти до неузнаваемости черт. Но женщина захлебывалась криками и стонами, и я лишь вслушалась в диапазон её боли, исходившей как круги от брошенного в воду камня, что это — безутешная мать, которая узнала бы своего ребёнка даже по фрагменту пальца. Я подняла взгляд. Между полисменов и констеблей, сдерживающих толпу и пытающихся сохранить для расследования место преступления, я снова увидела Келли. Теперь рядом с ней стоял второй ребёнок, тот, чьё бездыханное тело покоилось в объятиях матери. Оголённая челюсть со срезанных губ смотрела ровным оскалом. Налитые кровью глаза безразлично пялились на собственную мать. Из-под сырой ткани на животе выглядывали влажные гладкие кишки, похожие на змей или пластиковые трубки. Теперь их было двое. И их по-прежнему видела только я. — Теперь ещё и ребёнок, — произнесла где-то далеко, словно в другом мире, Мина. — Какой случай за этот месяц? — Стали убивать чаще и изощрённее… Келли подняла руку, вместе с ней, синхронно, подняла свою и вторая покойница. — Узел завязался здесь, — сказала она. — Развяжи его. Она показала мне свой мизинец. То же сделала другая девочка. Келли отогнула воротник своей майки. Мизинцем медленно повела по красной от крови коже на груди. Кожу обожгло. — А! Я вскрикнула от боли и взялась ладонью за то место над левой грудью, на котором вспухал проявляющийся на моем теле шрам. Келли О’Нил и я частенько любили в шутку крестить сердце, давая друг другу нерушимые клятвы. В этот раз Келли двигала моей рукой, заставляя дать клятву, без которой я бы исчезла навсегда. Я чувствовала это и понимала. Я испарюсь, я пропаду. Я буду ничем и никем, пустотой, скелетом с мигающей лампочкой в глазницах вместо осмысленного взгляда. Я уже вдохнула пар Келли и осквернила этим своё тело. Нужно было себя убить. Нужно было не дышать… Второй крест появился возле первого, когда незнакомка тоже поставила свою метку. Пришлось сжать зубы до скрежета. Больно. Будто мне на груди вырезают послание ножом. Я отшатнулась и попятилась, чтобы Келли не могла видеть меня. Будто бы это поможет… Она неотрывно следила, но не двигалась с места, и я заторопилась… А потом спиной столкнулась с каким-то джентльменом. Он подумал, мне, верно, плохо, поэтому придержал за талию и под руку, моментально заключив в объятия. Удачно: в глазах потемнело — слишком, чтобы я могла сопротивляться. Дыхание сбилось. Я смотрела на двух окровавленных призраков, от которых меня волокли прочь — понимая, что данное даже против моей воли обещание сулит беду. Мужчина уводил меня из толпы. Он шёл так быстро, что почти волочил меня за собой. Что-то не так, но я не могу остановить его. Во мне совсем нет сил. Каблук подломился, я завалилась сильнее, неспособная прийти в себя, отбиться или что-то сказать. Тело как в лихорадке горело из-за двух крестов, вырезанных на коже под платьем. Я опустила меркнущий взгляд на чужие руки. У того, кто держал меня, они были затянуты в кожаные перчатки. Наглухо закрыты длинными рукавами. Людей становилось всё меньше, мы шли по улице вдоль витрин. Я кое-как взглянула на отражение в них. Закутанный в плащ мужчина в шляпе крепко держал меня перед собой. Затем он скользнул на узенькую улочку. Шум толпы стих. Я устало откинула затылок ему на грудь и посмотрела вверх, в лицо, слабо сказав: — Отпустите, или я закричу… Но слова застряли в глотке. Передо мной была вместо лица белая маска с чёрными пропастями вместо глаз. На лоб низко надвинута широкополая шляпа. Поднятый воротник плаща только подчёркивал жуткую белизну кожи. После всех потрясений этого дня я клокотнула от испуга горлом и впилась чужаку в руки длинными ногтями, слабо пытаясь вырваться. Похоже, действие пара Келли, проглоченного в моем мире, начало таять и забирать мои силы. — Тихо, тихо-тихо, дамочка! Тихо, не отбивайтесь! — заговорил он и бегло осмотрелся. — Ну вот давайте не сейчас! У вас костюм и руки в крови, не стоит близ констеблей расхаживать в таком виде. Наши догонят, а вы идите смирно и делайте умное личико, вам пойдёт… Я не могла ни идти, ни тем более держать лицо. Ноги заплетались, голова была всё тяжелее. Я тогда ещё не знала, что такая доза пара могла запросто убить меня. Растворить. Уничтожить. Я осела и обмякла в руках незнакомца, понимая, что — кем бы он ни был — не в состоянии сейчас сопротивляться. — Мисс! Ох ты ж… проклятье… — он добавил ещё пару крепких словечек. В голове вяло пронеслось: я ошиблась. Вряд ли джентльмен будет шипеть «сукины дети» себе под нос, пытаясь взять меня на руки. К его чести, я валилась, как мешок, под ноги — удачно подхватить меня было трудно. Наконец, он совладал с бесчувственным телом. Во мне ещё теплилось сознание, и я молча наблюдала, как мы движемся вдоль каменных стен. Меня покачивает как в колыбели. От этого истерзанное и усталое тело покоряется. Я держусь, чтобы не сомкнуть веки. Но затем сдаюсь — и засыпаю, боясь, что очнусь снова на пустыре в своём времени, склонённая над трупом ребёнка…