Говорящая с призраками

Резкий запах ударил в ноздри. Что это? Я сморщилась и закашлялась. Пахнет как кафельная плитка в общественном туалете в дождь… не лучшее сравнение, но какое есть. Казалось, сквозь вату до меня долетают обрывки чужих фраз. И голоса — все чужие. Толстый пушистый слой не даёт им процарапаться. Ну и пусть. Я брезгливо фыркнула, когда в нос ткнули платком, пропитанным этим… чем-то… …нашатырём? Я открыла глаза и поднялась на локтях. Сперва всё плыло. Затем мир начал принимать очертания и останавливаться, словно отключённая детская карусель. В него вернулись ощущения — тактильные, под руками что-то гладкое и шелковистое; запахи — любые, какие угодно, кроме мерзкого нашатыря, который тут же убрали в сторону. И наконец, зрение тоже прояснилось. Я увидела сперва стены и высокий оштукатуренный потолок, затем — тяжёлую чёрную мебель. Какой-то шкаф, открытые полки, два глубоких коричневых кресла, маленькую софу в дальнем углу, освещённую торшером. Устало моргнув, заприметила в другом конце поистине огромной комнаты кровать. Затем стали чётче лица собравшихся. Двое были мне знакомы — Мина и Том. Ещё один — тоже, но только по страницам романа. Эти апельсиново-рыжие кудри, эти кустистые брови, надменно надутые полные губы, холодный умный взгляд свысока, голубые глаза. Вне всяких сомнений, джентльмен в рубашке и при шейном платке — мистер Генри Джекил. Талантливый химик. Психотерапевт, доктор, своего рода — новатор. Он сделал когда-то невероятное для своего времени открытие, доказав, что в психике человека живёт несколько аспектов одной и той же личности, и доказал это, создав специальную сыворотку из смеси лекарственных препаратов. Тогда он смог перевоплощаться в огромное существо, злую человеческую копию. Его злое «я», мрачный двойник, яростный гигант, монстр во плоти — Эдвард Хайд — противостоял всему обществу и был созданием таким мерзким, что вынужден был скрываться за свои бесчинства и преступления. Мне же всё равно, что сотворил этот человек. Я не праведник и не Господь Бог, чтобы судить кого-то. Вздохнув, он посмотрел на меня более внимательно, сфокусировал взгляд и весьма вежливо спросил: — Как вы себя чувствуете, мисс Эспри? Ну надо же, я здесь, оказывается, под собственным именем оказалась. Как удобно! Хотя отдала бы всё, чтобы сменить Каденс Эспри на что-то поизящнее. Склонив голову на подушки и чувствуя, что тошнота не проходит ещё с момента, как меня заставляли дышать паром, солгала: — Уже лучше. Он покачал головой, точно раскусил мой обман. Платок убрал подальше. Я заплетающимся языком заметила: — Нашатырный спирт — это водный раствор аммиака. Вообще, собственного запаха он не имеет. Доктор с интересом положил руки на колено и мягко переглянулся с Миной. Та улыбнулась уголками губ. Похоже, решили, что я брежу. — Просто при вдыхании происходит ошибка обонятельного нерва: молекула аммиака очень близка к молекуле воды, и у нас сходит с ума доля мозга, что отвечает за влажность и сухость. Потому запах и кажется нам резким. Зачем я им это говорю?! Каждый раз после приступа, когда сияния брала больше положенного, несла несусветную чушь. — Какие интересные у вас познания в области химии, мисс Эспри, — сказал он. — Обычные для… Я едва не вякнула «для более чем обычной девушки, просто закончившей на B химию в старших классах», но вовремя осеклась. Доктор выжидающе смотрел на меня, ожидая, когда кончу предложение. Том усмехнулся: — Вы так плохо влияете на неё, док? — Простите, мой друг, но это я никак не сочту за комплимент, — вздохнул Джекил. Пока они беседовали, я молча разглядывала и вслушивалась в комнату. Но не обычным зрением и слухом, а тем, что остальные назвали бы шестым чувством, или сверхинтуицией, или — если они в теме и понимают, о чём речь — сиянием. Всяким, что позволяет видеть и ощущать разное куда тоньше и быстрее обычных людей. То, что разрешает мне иногда наблюдать за целыми диафильмами в чужих головах. Слышать голоса давно ушедших. Говорить с теми, с кем говорить живым не следовало бы. Всё это и есть сияние, и оно подсказывало мне, что в доме этом есть свои тайны и секреты. Что он стар. И что здесь много чего происходило. А по ночам и прямо сейчас — происходит до сих пор. В глаза бросилась тень в дальнем углу. Высокая, женская, покрытая с головой чёрной вуалью с блеском. На челе под этим покровом у неё что-то есть; мне пришлось всмотреться, потому что она не открыла лица — и точно! Ненюфары. Цветы без запаха. Мёртвые розаны. Мёртвые, как их обладательница. Я уловила под вуалью какое-то движение — недовольно дёрнулись губы, кажется. А затем, пока трое хозяев комнаты общались друг с другом, призрак этого дома с хрустом трескающейся кости выпростал обглоданную белую руку, торчащую скелетным остовом кисти, и удивительно длинные когтистые пальцы, прямо на спинку софы. Я вздрогнула, отстранившись к изголовью второй софы, точно такой же, что была в другом конце комнаты. Голоса звучали на периферии сознания. Где-то там, подле руки, воздух и полутьма тоже пришли в движение, и я перевела глаза с девы, украшенной ненюфарами, ниже. Там человек?! Или мне кажется? — Осторожнее! — не выдержала я. Стоило быстро перевести взгляд обратно, как чёрная тень испарилась. Вот и первые тайны чужого дома. Я знаю, будут и другие. Здесь много кто погиб. Эти коридоры кишат мертвецами. С досады я села в постели. Том и доктор сразу смолкли. — О чём это вы? — недоумённо спросил Джекил. К чему пояснять, если всё равно не поймёт? — Забудьте. Я снова взглянула на пустую софу. Померещилось мне движение, что ли? От мысли отвлекла саднящая боль. Кожа на груди зажглась крестом под повязкой, и я вздрогнула и приложила ладонь к ране. Оставленный рукой Келли шрам, напоминающей, что крестить сердце — значит, обещать и выполнить. А если нет, значит, умереть. Мне не хочется, чтобы Келли однажды явилась за мной со всем сонмом убитых окровавленных жертв неизвестного маньяка. Не знаю, кто работает в этом городе — и кто потрошит детей. Но если разозлить умершего… а Келли выглядела и так очень недобро… мало мне не покажется. Всплыло, как труп на отмели, воспоминание. Мне семь. В доме всё мёртво. Там похороны. Умерла бабушка. Гроб поставили в гостиной, ба уже была в нём. Она лежала со сложенными на груди руками, с купами белых цветов в голове и ногах. Приглашённые тихо переговаривались. Шёпот слышался многоголосьем. На мне — чёрное платье под горлышко. Воротничок поддушивает. Манжеты я уже где-то испачкала и за это получила трёпку от матери; ей больше важна опрятная Каденс, чем счастливая. Хотя в этот день у меня были все поводы для счастья — старуха умерла. У неё был рак прямой кишки. Это значило, она плохо ела, часто и мучительно бегала в туалет, страдала от газов и хваталась за низ живота. Стоны — громкие и обиженные, на весь дом. Особенно хорошо мне слышно всё ночами. Стонет. Кряхтит. Ворочается. Пукает. С хныканьем пытается лечь удобнее. Её характер — и без того далеко не самый приятный — стал хуже прежнего. Она много ругалась и ворчала, ей было ни в чём не угодить. Есть с общего стола не могла. Диетическая пища была безвкусной. Моя кровать стояла вплотную к стене её комнаты. Стараясь заснуть, я чувствовала то, что ощущала она. Боли, скручивающие кишки в узлы. Судороги, от которых темнеет в глазах. Тошнотворный запах гниения во рту. Шатающийся дальний зуб… её, а не мои, воспоминания. Старческие мысли и старческая память. Старуха ночью настраивала меня как антенну, потому что смекнула: есть во мне что-то такое, что есть и у неё — только сильнее. Сияние. Тихо шепча у себя в кровати под толстым шерстяным пледом, она заставляла меня чувствовать всё то же, что чувствовала сама, по капле передавая свою болезнь, боль и чувства. Фонила в воздухе. Лезла ко мне в голову. Так было до тех пор, пока у меня и днём не начал болеть живот. Родителям неясно было, что со мной — но я видела, старуха начинает расцветать, потихоньку приходя в себя. Когда она лакомилась пудингом с патокой, поблёскивая ехидной улыбкой, а я сглатывала тошноту, мне стало очевидно. Нужно что-то с этим делать. И тогда я попросила себя-из-зеркала не уходить из спальни старухи, когда часы покажут полночь… — Каденс? — окликнул Том и нахмурился. — Простите, что отвлекаю вас от размышлений… От таких не грешно и отвлечь, ковбой. — Нам нужно знать, сможете ли вы помочь в расследовании, — кратко сказал Джекил, прервав Сойера. И этот хочет того же! — Этот вопрос требует вашего решения, поскольку нам стало очевидно — без хорошего спиритолога в этой истории не разобраться. — Почему вы так решили? — я вскинула брови и села выше, опершись спиной на подушки. — И почему обратились именно ко мне? Давайте оставим сказку про мою блестящую репутацию. — Всякое в Лондоне говорят о вас, — пожал он плечами. Быстро опустил голубые бледные глаза, чтобы затем вновь поднять их на моё лицо. — У нас свои методы, мисс Эспри, — произнесла Мина. — Видите ли… Обычно вместо термина «спиритолог» я употребляю синоним — «шарлатан». Я усмехнулась и кивнула. — Но это совершенно не тот случай. — Помедлив, призналась она затем. — Дело, к которому мы стали причастны, носит характер некоего ритуала. Все убийства между собой удивительным образом связаны, как — пока что непонятно. Но в некотором смысле, мы с джентльменами зашли в тупик, хотя и узнали немалое. Однако… наш осведомитель был впечатлён вашими способностями. — А потому мы хотели бы предложить вам снова, как уже делали это сегодня, присоединиться к нашей компании. — Заключил Сойер. — Выступить, так сказать, независимым экспертом, — добавил Джекил. Всё это звучит слишком странно даже для галлюцинирующего сознания. Я в бреду? Вряд ли. Устало взглянув на Мину Харкер, я сказала: — Прежде чем не узнаю детали расследования, не смогу… За спиной её что-то мелькнуло и пропало. Маленькая детская рука. Я сглотнула и похолодела. Если опустить глаза вниз… Мне почудилось, под тёплым одеялом, поверх матраса, наполненного свежей соломой, что-то есть. Если одеяло сбросить, что я увижу? Окровавленное лицо Келли, чей пар я жадно вдохнула, пусть и по незнанию? Прекрати пугать себя!!! Я осторожно коснулась края одеяла и смяла его в кулаке. Сейчас или никогда. Ведь до лодыжки уже дотронулась чья-то ледяная рука. — Каденс, — прошептали из-под одеяла в звенящей тишине. — Они уже убили меня. Они убьют снова. В комнате помимо меня было ещё трое взрослых здравомыслящих людей. Но горло сжало кольцом. Задыхаясь, я опустила дрожащий взгляд себе на ноги. Под покрывалом мелькнула и пропала детская грязная ступня. Босая. Чёрт! Я оглушительно взвизгнула и подскочила в чём была — в нижней сорочке и с повязкой на груди, прыгнув с кровати на пол. Сердце колотилось как безумное, в глазах всё смешалось… как вдруг я наткнулась на что-то прямо в воздухе! Прямо, мать его, в пустоте! Меня обхватили чьи-то руки. Щёку овеяло тёплым глубоким дыханием. В голове всё ещё стучал непереносимый испуг от осознания, что гниющее и маленькое это — раньше называемое Келли О’Нил — пробралось ко мне в постель и дотронулось до меня. Дотронулось, чёрт возьми! И когда это случилось вновь и что-то обхватило меня за плечи, я издала животный громкий вопль… и рванула прочь. — Погодите-ка! — спохватился Сойер и вскочил следом. — Тихо, мисс Эспри, не паникуйте! — вскричал Джекил и бросился мне вдогонку, легко нагоняя и останавливая. — Это… я, похоже, знаю, что могло вас напугать. Нет, дорогой, ты точно не знаешь. Я до сих пор вижу под одеялом маленькое сжавшееся тело. И слышу, как она злобно хихикает там. У неё уже исказилось лицо. Она пришла опять, чтобы напугать меня и заставить участвовать во всём этом безумии — а не пытаться прийти в себя на пустыре в своём времени. Потому что она так хотела. А я играла по её правилам. — Скиннер! — гневно выкрикнула Мина тем временем. — Посмотрите, что вы наделали! Вы до полусмерти напугали нашего медиума! — Поразительная чёрствость, — проворчал Генри Джекил, стараясь отвести от меня взгляд. Ещё бы! Верно, по меркам того времени, я была до неприличия обнажена. — Явно не от большого ума. Простите его, мисс Эспри, сейчас мы всё поясним, главное — присядьте и наконец успокойтесь. Может, воды? Или валериановые капли? Я замотала головой, испуганно озираясь. В комнате были только мы — мы все, и Келли под одеялом, пусть её никто не замечал. Но Томас разговаривал с воздухом, гневно буравя взглядом пространство перед собой. Рыжеволосая Мина с укором качала головой. Я могла бы подумать: они коллективно тронулись умом или хотят разыграть меня, когда из ниоткуда и прямо передо мной послышался довольный мужской голос: — Хороший же это медиум — не почувствовать присутствия простого невидимки! О мой Бог. Я обвела глазами комнату в ужасе и восхищении одновременно. Как я могла забыть?! В состав Лиги выдающихся джентльменов входил самый настоящий вор и человек-невидимка, тот, кто украл у талантливого учёного Хоули Гриффина сыворотку! Украл — а затем не понял, как вернуться в исходное состояние… Представляю, что он натерпелся в своё время от этой невидимости. Но не намерена терпеть его в ответ!!! — Всё в порядке… господа. — Наличие мёртвой Келли под одеялом беспокоит меня куда больше. — Я уже пришла в себя. И нет, мистер Скиннер, не вы меня напугали, а нечто совсем иное, не такое живое и болтливое, как вы… Томас ухмыльнулся и взъерошил пшеничные кудри на затылке. Кажется, я его позабавила. — М-да? — голос из пустоты стал язвительнее. — Ладно. Но завопили вы знатно. — Это от неожиданности. — Холодно парировала я. — Неожиданность — моё второе имя. — Хватит паясничать, Скиннер! — оборвала диалог Вильгельмина. — Мисс Эспри, так или иначе, согласитесь вы сотрудничать с нами либо нет, но сегодня, там, возле места преступления, кто-то порезал вас в толпе. Кто это был? Вы заметили лицо этого человека? Я снова коснулась рукой повязки. Там, под ней, были два креста, вырезанные руками мёртвых детей. Нескоро эти раны заживут, а самое плохое — наверняка оставят шрамы. Я покачала головой. — Не совсем так, миссис Харкер. — Вы не видели, кто это сделал? — Как раз видела, — пришлось ответить со вздохом. В комнате повисла тишина. — И очень ясно. Я знаю, что они не поверят мне. Они ждут так, словно я сейчас как по волшебству назову им имя убийцы. Или хотя бы подозреваемого. Чёрт возьми, они совсем не знают, как работают сияние. Сим-салабим! Но что сказать? Поведать занимательную историю, что приключилась со мной в Америке? Ещё сдадут в психбольницу. Дома для душевнобольных в девятнадцатом веке — знатные. Боюсь, без лоботомии дело не обойдётся. Я поморщилась и ограничилась тем, что бросила: — Впрочем, это была уже не живая персона… Абстрактно и таинственно сказано. Молодец, Каденс. Наверняка такими и видят спиритологов и мистиков окружающие. Я прикрыла глаза, чтобы не видеть растерянных и недоумевающих лиц вокруг. Господи, пожалуйста, верни меня домой… — Я же говорил, она тоже окажется чокнутой, — жизнерадостно объявил невидимка. — Скиннер! — осекли его сразу два голоса. Том воздержался от комментариев. — Что?! Нет, ну серьёзно. И она тоже не даст никаких чётких ответов. Всё как в тумане. — Словно у вас есть другие предложения, — раздражённо бросила Мина. Это они что, из-за меня ссорятся? Ну полно, не стоит. Хотя о чём это я… продолжайте! Воцарилась тишина. Я видела, что моё бельё — которое на деле выглядело как простая шёлковая сорочка — несколько смущает мужчин, но не предприняла никаких попыток прикрыться. Напротив, отошла от софы подальше, выпрямившись. Что ж, если пораскинуть мозгами — какой у меня выбор? Обживаться здесь, в этом времени, без единой зацепки к тому, как вернуться домой? Даже дураку, далёкому от решения загадок и детективных тайн, будет ясно — Келли желала, чтобы я приняла посильное участие в поиске таинственного лондонского убийцы, и если это — тот самый фактор, который поможет мне вновь очутиться в своей реальности, какой бы ужасающей она ни была… и как бы меня не тяготила… так тому и быть. Сложив руки на животе в деловом жесте, я сказала: — Господа. Боже, как внимательно они меня слушают! — Услышав ваше предложение при первой встрече, я моментально хотела от него отказаться. Я стараюсь не участвовать в расследованиях и подобных тёмных историях. Не соприкасаться с криминальным миром. Надеюсь, вы понимаете, о чём я. Это противоречит моему пониманию безопасности… Кто-то тихо хмыкнул. Я бросила взгляд в угол, откуда донеслось скептическое «кхм», и продолжила: — Однако сегодня я стала свидетельницей жестокого убийства, а после на самом деле испытала нечто особенное, что могло бы помочь в ваших поисках. Не уверена, что вы поймёте, о чём я говорю — обычно люди… Называют чокнутой. Дурой. Ненормальной. Грозятся вышибить мозги или сдать в дурку. Так происходит, если видят что-то страшное. Что разобьёт вдребезги их картину мира. Исход для меня возможен любой — смотря как сильно я их испугаю. — …не хотят принимать правду. Это я мягко сказала. — Не все находят в себе на это силы. Если не находят, отвозят тебя в срочную терапию и выписывают таблетки. Чтобы твоё сияние немного притухло. Чтобы оно не мешало им жить. Чтобы запереть тебя, как нашкодившую псину, в комнате. В маленькой комнате вялого разума. Как полупогасшая лампочка. — Уверена, мисс Эспри, мы эти силы найдём. — Уверенно заявила Вильгельмина Харкер. — Не заблуждайтесь насчёт нас. Все мы здесь в каком-то смысле были не приняты обществом. Так что выкладывайте всю правду до конца. И, полагаю, мы с вами начнём сотрудничество?

***

Тонкий фарфор грел руки. Мы пили чай в гостиной, сидя в викторианских креслах с высокими спинками. От чашек исходил аромат чабреца. — Так значит, вы видите призраков, мисс Эспри? — будничным тоном уточнил доктор. Надо отдать ему должное, он неплохо держится для человека с рацио как у Альберта Эйнштейна. Я кивнула. — Да, мистер Джекил. Всё так и есть. — И именно призраки оставили на вас эти шрамы? — добавила Вильгельмина, изящно придерживая чашку за хрупкую ручку. Сказала с сарказмом — Я вижу всякое, мисс Харкер. — Пришлось неохотно ответить. — Не только призраков. И не совсем они в вашем привычном понимании меня поранили. Она слушала внимательно и смотрела мне в лицо с таким непоколебимым выражением, что поневоле я преисполнилась уважения. Но я знаю её так мало. Не стоит раскрывать всех своих секретов. Люди не заслуживают доверия. Кому как не мне это знать. Я ни секунды не показала видом, что утаиваю что-либо, и продолжила: — Там, в переулке, со мной вышли на контакт именно они. А теперь моя очередь спрашивать. Почему я? — Занятный вопрос! В гостиную с высокими потолками, со стенами, затянутыми шелковыми китайскими обоями, с приятным уголком для отдыха и шкафами, заставленными книгами, вплыл халат. Это был самый обыкновенный, шоколадного цвета и с бордовым кантом, но на мой взгляд — слишком старомодный — халат. Вот только любопытен он был тем, что парил в воздухе, облегая плотной тканью мужское тело, судя по посадке — крепко сложённое и достаточно спортивное. И судя по всему, кроме него на том, кто этот халат носил, не было больше ни тряпочки. — Вы наконец-то явились, Скиннер, — кисло заметил доктор. — Явился, поскольку сейчас — самое время выпить! — очень оживился невидимка. — Мы пьём чай. Халат остановился. Лениво махнул рукавом. — Не возражаю, наслаждайтесь чаепитием дальше. Халат прошёл к стеклянному столику, где на подносе стоял графин с виски. Затем убрал стеклянный кристалл, закрывающий горло графина, и плеснул себе алкоголь. — Не обращайте внимания, — поморщился доктор. Черта с два! Я с любопытством продолжила коситься на невидимку, наблюдая за тем, как он опрокинул виски в рот. Золотисто-янтарный напиток скользнул прямо в воздухе в глотку и по пищеводу в желудок, куда-то под складки халата, натянутого на груди. Завораживающее зрелище. Интересно, с едой происходит то же самое, когда он глотает? А затем некоторое время она всё ещё остаётся видимой, поскольку требуется время на переваривание? — Вы спрашивали, почему мы обратились именно к вам, — спешно напомнил доктор Джекил, сев прямее в своём кресле. Он недовольно взглянул на невозмутимо пьющий халат, отнявший всё моё внимание. — Так вот, ответ более чем прост. Вы хорошо зарекомендовали себя, мисс Эспри. О вас ходят любопытные слухи. Вас отчаянно советовали мистер Киплинг и миссис Шелли. Ваши спиритические сеансы, говорят, действительно приоткрывают завесу между мирами живых и мёртвых, хотя я в это, как человек логики, не верю. — А я верю! — пробубнил Скиннер. — Вы поверите во всё, что угодно, — закатил глаза Сойер. — Лишь бы вам за это заплатили. — Или хотя бы напоили, — охотно согласился невидимка. — Как видите, в моей жизни хотя бы есть место вере и удивительным открытиям. — Скорее, алкоголю и приключениям после того, как выпьете, — усмехнулась я. Халат деловито сложил на груди руки. Я не видела его лица, но слышала голос — язвительный, среднего тембра. Пересмешник, вот кто он такой. — Ну ладно, мисс Умница. Над нами двумя тут все смеются за глаза. Мина Харкер приникла губами к чашке и обвела взглядом потолок. Судя по всему, эта компания ей мало подходит, пусть она и старается делать вид, что всё в порядке. Скиннер продолжил. — Думаю, никто не будет против небольшой демонстрации ваших талантов? Взгляд у доктора зажёгся любопытством. Том с сомнением пожал плечами, удобнее садясь в кресле. Чашка у него в руке была уже давно пуста. — Не думаю, что это здравая мысль — сперва обратиться к мисс Эспри, а затем — усомнившись, устроить ей проверку. — Не проверку! — возразил Скиннер и усмехнулся. — Демонстрацию. Выразить восхищение способностями. Ну конечно, восхищение! — Видеть то, что не дано никому — удивительный дар. — Осторожно сказал доктор. — Особенно когда кто-то за целую жизнь только и добился того, чтобы исчезнуть, — бормотнула я. — Простите?! Я знала, что ткну пальцем в небо и попаду в больное место. Честно говоря, он порядком надоел мне: незримый надоедливый шутник. Помню по сюжету, добряк и на «нашей» стороне, но чудовищный приставала. Что ж, со мной этого делать не стоит. Я могу жёстко осадить. Родни Скиннер — не учёный и не джентльмен, строго говоря. Он вор, укравший у феноменально талантливого химика Хоули Гриффина эликсир невидимости. Просто оказался в нужное время в нужном месте, чтобы получить свой персональный дар… или проклятие? — Если пожелаете, — медленно сказала я, — могу развлечь вас, мистер Скиннер, и полностью описать ваш внешний вид до того, как вы приняли эликсир. Конечно, лица его никто не видел, но по повисшей тишине можно было догадаться — он шокирован. Мина подавила улыбку и переглянулась с Сойером. — Чувствую, он отклонит это предложение, — заметил тот. — Да, отклоню! — неожиданно раздражённо гаркнул халат. — Если желаете экспериментировать, делайте это на себе. — Но ведь вы сами предложили. — Ладно! — усмехнулся Том. — Раз Скиннер трусит… — Эй! — возмутился халат. — …значит, можем проверить на мне, на что способна мисс Эспри. — О, пожалуйста, буду только рада, — я закатила глаза и отпила остывший чай, с некоторым трудом — из-за узкой юбки — закинув ногу на ногу. По счастью, мне вернули длинное и по меркам этих людей приличное платье для прогулок, немного застиранное там, где на груди расплылось багровое пятно. Оно было не слишком-то заметным на тёмно-коричневой плотной ткани в бледную голубую полоску, напоминавшей мужское костюмное сукно. — Прошу, задавайте любой вопрос. И надеюсь, сияние меня не подведёт. Все с любопытством уставились на Сойера. Он хмыкнул, неуверенно взглянув на доктора, затем — на Мину. Кашлянул. Поёрзал на своём месте. Ребячливый. Непоседливый. В любом возрасте — ребёнок. — Совершенно любой? — Да, какой пожелаете. Но не о будущем, конечно, — я закатила глаза и рассмеялась. — Я не гадалка. — Даже жаль, — тихо буркнул «халат». Я проигнорировала дешёвый выпад и села в кресле ровнее. Тихонько прокашлявшись в кулачок, бесстрастно смотрела на Тома Сойера, который явно пытался совладать с искушением задать кучу вопросов — и не зная, какой из них покажется более заковыристым и хитрым. — В детстве я жил с тётей, — наконец сказал он. Мина удивлённо вскинула брови, но не стала перебивать. — Она была родной сестрой моей покойной матушке, и, смею сказать, я неважно слушался её. Я прикрыла глаза так, что осталась только узкая щёлочка между век. Свет дрожал и плескался, мир стал размытым, как размазанный волной песок, и в голове всплыло имя. Тётушка Полли. — Чего только я не сделал за своё детство — благоразумным мальчиком меня назвать было сложно, а вот шалуном — вполне. Ты много раз избегал порки, потому что розги бьют больно, особенно вымоченные в воде. Мальчишка с русыми кудрями до мочек ушей улыбнулся у меня в голове — и я улыбнулась ему в ответ. Он поманил. — Было в жизни моей жуткое приключение, связанное с именем одного человека, которого, признаться, я побаиваюсь до сих пор. Иногда… В гостиной стало тише и темнее. Только голос Тома звучал как набат. Глубоко и гулко. — …особенно ночами, мне чудится, что он жив и придёт за мной. Смуглая рука, изрезанная мозолями и шрамами — рука со сбитыми пальцами и обломанными ногтями — легла на мальчишеское плечо, смяв клетчатую рубашку. В голубых глазах маленького Тома Сойера блеснул острый испуг. Кажется, он по одному тяжёлому прикосновению сразу понял, кто это. Я с трепетом открыла глаза и подняла их. В ушах громко зазвенело. За плечами уже взрослого Тома, который сидел в кресле почти против меня, выросла чёрная тень, плотнеющая и становящаяся мужской коренастой фигурой с чёрными длинными волосами, гордым, жестоким лицом, складкой в уголках искусанных губ. Он был могуч когда-то, сейчас же походил на скелет. Платок спутался на его груди. Расстёгнутая рубашка обнажила смуглую безволосую грудь. Живот и руки, там, где рукава были закатаны — всё, и даже лицо, было изрезано старыми белыми шрамами. По лицу его видно — он пил беспробудно, но не потерял себя, хотя очень старался, и вот сейчас, став покойником, прицепившимся к Тому Сойеру, был потусторонне зол на него — до сих пор. Словно Том был виновен в его смерти. В смерти бесконечно жуткой. — Так вот. Я жил в маленьком американском городке Санкт-Петербург на берегу Миссисипи. Что-то случилось со мной в детстве, такое, что мне довелось стать свидетелем убийства на кладбище. Я рассказал об этом в суде, в итоге все узнали, что он совершил злодеяние, а невинного человека отпустили. И хочу спросить у вас, мисс Эспри… Призрак медленно поднял глаза. Он заметил меня. Они у него были тёмно-карими, почти чёрными от гнева — с красной каймой по слизистой. Он коснулся пальцами пуговиц рубашки. Расстегнул оставшиеся, одну за другой. — Как звали того убийцу? В его теле поселились змеи и сороконожки. В его теле прогрызли ходы мыши. Он медленно откинул назад голову — показал длинную и удивительно красивую мощную шею, так, что волосы упали на спину. Когда это случилось, на коже под подбородком точно ошейник зажглись одна за другой вырезанные буквы, превратившиеся в старые шрамы.

D E R L I V E D

Каждая кривая черта кровоточила. Чёрная кровь густо стекала из ран, будто вспороли горло — и человек коснулся её пальцами, а затем повёл ими себе по лицу, рисуя широкую полосу под глазами, рисуя узкую черту по губам и подбородку. Переверни, — велела я себе и поджала губы, качая головой. Том точно не ощущал, как весомо пальцы, будто когти хищной птицы, всё крепче сжимают ему плечо. Кто-то вырезал на шее эту надпись. Высек страшной поркой шрамы и рубцы на теле. Кто-то, кого он при жизни так ненавидел. Кто ненавидел его не меньше.

D E R L I V E D

D E R L I V E D

R L E V I D E

R E D D E V I L

Меня осенило. Зрачки стали точками. Красный дьявол заулыбался и кивнул мне несколько раз, но улыбка та почудилась оскалом. Я знала, что он не оставит Тома Сойера никогда — потому что погиб страшной смертью по его вине. Вынужденный скитаться и прятаться, он нашёл пристанище в пещере по другую сторону реки и там оказался в заточении, неспособный выбраться. Он выдолбил в скале чашу, ожидая, когда с потолка, с камней и кристаллов, упадёт несколько капель живительной влаги. Он ел летучих мышей и змей, он медленно и мучительно умирал от голода. Он… ел себя. И глядя в обезумевшее лицо человека, которому при жизни белые вырезали на теле позорные метки, я услышала, как из горла клокотнуло имя. — Его звали индеец Джо. — Тихо сказала я. Моргнула. Ты сказал. А теперь пропади. Я не хочу видеть тебя. И не буду заточать. Ты — призрак Тома Сойера, не мой, так оставайся с ним. Том крепче сжал рукой подлокотник кресла. По его побледневшему лицу я поняла, что не просто угадала — попала в самую точку. — Он умер от голода в тех пещерах. А ты нашёл там деньги. Двенадцать тысяч долларов в тайнике под крестом. Ты каждую ночь боялся, что зря спас Поттера от казни. Потому что думал, индеец Джо придёт за тобой. Моргнула снова. Ну же! Исчезай! Не заставляй меня заточить тебя! Сороконожка скользнула по груди к шее и застыла на губах. Он коротко и быстро слизнул её и втянул в себя, кивнув мне напоследок. Он знал, что у меня для таких, как он, есть свои могилы. И очень не хотел умирать дважды. Все в полумраке гостиной ждали, что скажет Том. Он молчал и выглядел таким бледным и испуганным, словно повстречал призрака. Когда я моргнула в третий раз, индеец Джо пропал. Правда, лампы на стене моргнули, будто почуяв, что что-то в комнате переменилось. Я пристально вгляделась в серые глаза Тома Сойера, задав ему единственный вопрос: — Я оказалась права?..