Говорящая с призраками

Дождь всё шёл и шёл, постукивал в окна, напоминал о себе, шептал что-то тихим голосом. Господи, неужели утро, а я жива… С тихим стоном коснувшись лица, я провела по нему ладонью, прикрыла по привычке рот, зевая, и вздохнула. И снова здравствуй, невыносимая Англия. Впрочем… хуже ли это моего времени, где я могу, по факту, умереть? Нет, поживём ещё немного! Я лениво сбросила одеяло на пол и провела рукой по животу. Странное меня накрыло чувство. Давно я его не ощущала. Пустота. Да. Вязкая, тянущая жажда. Да. А что ещё? Пальцы наткнулись на шероховатость поверх ткани. Я нахмурилась и привстала на подушке. Это что, пятно? Оно заметной каплей красовалось поверх живота на тонком шёлке. И чёрт с ним. Разглядывая местами облупившуюся краску на потолке, я с любопытством думала, что готовит грядущий день. Как жаль, что у меня здесь нет никаких часов — хотя бы даже карманных или на цепочке, я знаю, такие в девятнадцатом веке охотно носили. А есть ли женские модели? Если да, нужно приобрести себе такие или найти здесь: без отсчёта времени туго. Дождь лил, грозя превратить парк в озеро. Забавно будет тогда. Улицу уже развезло, с обочин нанесло грязи, мостовые утопило в лужах. Здесь, в тупике, прячась в тёмных кронах вязов, особняк был в отдалении от улиц, словно выстроенный где-то в пролеске, а не на периферии Лондона. Спустив ноги с кровати, я прошлась по комнате, стараясь привыкнуть к ней и заново разглядывая мебель и узоры на обоях. Любопытно, уже давно рассвело? Я взлохматила рукой волосы и снова зевнула. Так или иначе, нужно одеваться и спускаться вниз, чтобы после завтрака каким-либо образом начать своё собственное расследование… Мысли мои прервал стук в дверь, тихий и вежливый. Кто это может быть, кроме слуг? — Войдите, — равнодушно окрикнула я, не намереваясь держать человека в коридоре. Действительно, в тёмном дверном проёме показалась Аманда. — С добрым утром, мисс Каденс. — С добрым. Это у них так принято — врываться к хозяевам в спальни с приветом, едва те разлепят глаза? — Простите, что тревожу так рано, мисс Каденс… Уже лучше. Я кивнула. — … но для вас принесли два письма. Только сейчас я заметила, что она держит в маленькой сухой ладони конверты. Действительно. Я оживлённо уточнила, подойдя к ней: — И от кого они? — Одно — от мистера Джекилла… — Аманда передала его мне. Длинный кремовый конверт с сургучной печатью, подписан почерком элегантным, но буквы узкие и острые, одна к другой прилепленные — как по линеечке. Какой, однако, аккуратист этот мистер Джекилл. — А вот второе — от миссис Масбот. Кто такая эта миссис Масбот? Сказано так, словно я должна её знать лично. Вскинув брови, я взглянула на Аманду, вдруг скажет ещё что-то полезное. Так и вышло. — Посыльный передал ещё корзину цветов, она стоит там, в гостиной — я не осмелилась нести её наверх. В ней белые лилии, и они очень дурно пахнут… — Правильно сделали, Аманда. — Благодарю. Ну так вот. Он, посыльный этот, сообщил, что к вечеру миссис Масбот очень просит вас к себе на званый ужин. Сидит до сих пор в коридоре и ждёт ответа, мисси. Без ответа ему не велено возвращаться в Масбот-Холл. Я взгянула на конверт. Письмо не вскрыто, это хорошо. — Там будет много важных гостей, и ей хотелось бы закончить свой приём каким-нибудь интересным образом… — она поморщилась, подняла взгляд на меня. И презрительно закончила. — Например, спиритическим сеансом. Отчего такая странная реакция? Я нахмурилась, Аманда замерла. Почему у неё лицо такое мрачное? Что, у прежней меня был особый пунктик на спиритические сеансы? В чём дело-то? — Я не… — пришлось улыбнуться. Может, несчастную старушку это успокоит? — Вы же знаете их, мисс Каденс, — быстро произнесла она. — Эти люди из высшего общества. Но вовсе необязательно вызывать к ним кого-то из по-настоящему опасных духов, так ведь? Ах вот оно что. Судя по всему, был когда-то прецедент такого вызова. Любопытно, чем же он кончился, раз Аманда так бледна и встревожена? — Не стоит даже нервничать по таким пустякам, — я поморщилась. — Не могу вспомнить, хорошо ли платит эта мисисис Масбот и стоит ли вообще игра свеч… — Стоит, мисси! — кивнула она и заметила. — Она ведь супруга пэра Масбота, а он в Торговой палате — большой человек… да и к тому же… — смолкла, замялась. — Ох, впрочем, неважно… — Тогда, так и быть, я там появлюсь, — невозмутимо ответила я. — Пойди и передай посыльному, будь добра. — Да, мисси. Великолепно. Теперь мне есть чем заняться вечером — план прелюбопытный! А что же будет днём? И вот ещё главный вопрос. Что там с письмом доктора? Аманда удалилась, я же закрыла за ней дверь и растерянно отошла к креслу близ окна, распечатывая письма на ходу. Сперва — от незнакомки Масбот, удачно вышедшей замуж за пэра. Я бегло пробежалась глазами по посланию. Конверт украшен богато. На нём вензель и печать — очевидно, фамильная, и бумага, на которой опрятным почерком начертаны строки, очень качественная и плотная. Я упала в кресло, закинула ноги на резной подлокотник и зачитала про себя: «Любезная Каденс, не стоит обвинять меня в том, что пишу редко: ты сама знаешь, как нелегко мне живётся в последнее время. Эрик после смерти матери стал несносен. Он, верно, так переживает свою потерю, чем больно ранит меня — поверь, обстоятельства тебе захочется узнать при личной встрече, но никак не в письме. Письма читаются посторонними, между настоящими же подругами секретов нет…» Так вот оно что. Таинственная миссис Масбот, выходит, мне — старая знакомая? Отчего тогда Аманде не сказать об этом сразу? Я вчиталась в следующие строки: «Мне до сих пор неловко за тот случай в Восточном Лондоне. Надеюсь однажды, что мы забудем обо всём или даже посмеёмся вместе над теми злоключениями, что довелось пережить. Казалось, я после того не смею обращаться к тебе — но обращаюсь, милая моя Каденс, поскольку мне в сложном деле устройства вечеринок для высшего круга не обойтись без твоего таланта…» Подруга, с которой что-то случилось у нас в Восточном Лондоне и о чём мы обе явно сожалеем? Интересная история, даже очень. Ещё интереснее — тон письма, странно-учтивый и едва не угодливый, такой, словно ко мне хотят подлизаться… С улыбкой я расправила лист и дошла наконец до конца: «А потому, если ты будешь добра и согласишься навестить меня в Масбот-Холле, разумеется, как мой друг, и заодно посетишь нашу небольшую приятную компанию, поверь — мы найдём чем развлечь тебя, а взамен просим лишь о небольшом одолжении изумиться удивительной возможности и прикоснуться к миру потустороннего. Не откажи мне в праве увидеть тебя своей дорогой гостьей! Если ты согласишься, экипаж подъедет к твоему дому ровно в шесть часов. Твоя всегда любящая Лаура». Лаура Масбот. Это имя мне, конечно, незнакомо, но касаясь письма, почему-то представляется молодая белокожая и розовощёкая девушка с ангельски-золотыми локонами, в дорогих — и куда более приличных, нежели мои — одеждах. Как знать, может, предчувствие не обманывает меня? Я фыркнула и отбросила письмо прямо на пол. Оно мне больше ни к чему: главное — запомнить, что за мной в шесть прибудет экипаж. Остальное и так запомнилось из содержания. Господи, неужели леди Масбот не понимает, как жалко и смешно смотрятся её попытки задобрить меня? Оттого ещё любопытнее, что такого она натворила в прошлом, чтобы так выстилаться передо мной! Посмотрим теперь, что говорит доктор. У него почерк совершенно другой, как я уже заметила — аккуратный, мелкий и убористый, но с длинными петлями и линиями, стремящимися вверх. Крючковатыми. Очень похожими на самого Джекилла. Усмехнувшись и вспомнив его забавные рыжие бакенбарды, я погрузилась в чтение: «Мисс Эспри…» Как официально! Ну-ка, ну-ка. »…выражаю надежду, что вам уже лучше и вы будете готовы к нашей скорой встрече по вопросам, касающимся сотрудничества с Лигой. Увы, сегодня мы не сможем перейти сразу к делу, как было обещано — возникли неотложные обстоятельства, в связи с чем отправляю это письмо и рассчитываю, что вы сможете прочесть его с утра и не питать напрасных надежд касаемо встречи…» Да вот ещё, словно я эти надежды питала! Возмущённо фыркнув, я бегло скользнула по строчкам глазами: »… бесконечно благодарны за согласие работать… выражаем признательность… отправим посыльного, когда назначим время…», так, всё, хватит. Получается, до шести часов я свободна, как ветер. Прекрасно! Тогда займусь удобным обустройством своего быта непосредственно здесь — и подготовкой к вечеринке в особняке Масботов. Любопытно, а что носят на светские приёмы такие особы, как я? И есть ли в моём шкафу подобающий для случая наряд? Я лениво поднялась из кресла и замерла против окна, наблюдая за тем, как дождь заливает серый тоскливый Лондон. Деревья в парке ещё совсем зелёные, но мне холодно и промозгло. На ум сразу приходит всё случившееся — плохое и очень плохое, других критериев сейчас нет и быть не может, и я скорее углубилась в поиске подходящего платья. Спустя почти что час осознала главную свою ошибку: отсутствие тактической информации. Я совсем не знала, что сейчас носят по последней моде — да что там, мне хотя бы разобраться, где из этого вороха платья на торжественный или повседневный случай! Выглядят они все исключительно, но страшно представить — а вдруг приду в домашнем или вообще неприличном?! Спросить, быть может, у Аманды, что из этого куда полагается надевать? Нет, нельзя. Она не должна заподозрить ничего странного в моём поведении, как и дворецкий. Я и без того вчера пришла странной, потерянной и нервной. Решив разобраться со всеми бедами самостоятельно — потому что так, по моим бесценным наблюдениям, всегда выходит безопаснее — я вышла из комнаты и прошла в ванную. Благо канализация уже существовала! Аллилуйя! Затем вернулась к себе и в сомнениях открыла ящик комода, любуясь на ровные стопки сложенных платьев, рубашек, панталон и корсетов. Я догадалась, что всё это — нижнее бельё, но как его носить и в каком порядке надевать? Чёрт его знает… Панталоны наутро казались ещё более чудовищной и непривычной конструкцией. Выше колен, сделанные из батиста, украшенные кружевами, они были, как по мне, слишком уж свободными. Кое-как их смог прижать корсет. Сколько времени, нервов и страха обломать ногти я потратила, чтобы затянуть его! Наконец, прикрепив к нему подтяжки для чулок и натянув сами чулки — и постоянно опасаясь сделать затяжку — я задумалась, всё ли сделала правильно. Впрочем, какая разница?! Будто меня это волнует. Главное, будет ли в этом удобно двигаться… Затем я облачилась в уличный костюм — тёмно-кремового цвета клетчатое платье, плотно облегающее талию и с более широкой юбкой, а также кофейного цвета рубашку под ним с жабо на груди и воланами на узких рукавах. Талия казалась тоньше обычного, утянутая корсетом — иного белья в чёртовом гардеробе просто не водилось, и я поклялась заняться этой проблемой, раз застряла здесь на неопределённое время. В сравнении с талией особенно выделялась грудь, подчёркнутая мягкими складками рубашечных воланов. Высокое горлышко со складчатой оборкой по краю удерживала лишь маленькая жемчужина вместо пуговки, на которую накидывалась петелька. Под тонкой тканью грудь, кажется, даже при простом дыхании трепетала. И я совсем забыла, что у этого чудовища было вдобавок две юбки, верхняя — из ткани, похожей на тонкую шерсть, а нижняя — тонкая вуалевая сетка персикового цвета, украшенная незамысловатой вышивкой в растительном стиле. Более женственной одежды у меня не было в той жизни, даже когда подбирала себе платье на выпускной. И знали бы вы, как я сочувствовала себе, крутясь перед зеркалом. Удобство и этот костюм не имели ничего общего! Парк выглядел холодным, ветер казался даже за окном колючим и злым, а к платью этому прилагалась лёгкая куртка до талии с объёмными бархатными буфами и на плечах, цветом — идеально в тон платью. Она была окантована серебряной нитью и вышивкой по рукавам. Возможно, другую девушку этот наряд и впечатлил бы — но ровно до того момента, как тебе скажут, что всё это придётся носить каждый день. Последнее, что оставалось — маленькая сумочка, расшитая бисером, на шёлковой ручке. Её можно было надеть на запястье словно удобный кошелёк. Содержимое меня порадовало. Кроме платка с монограммой, чековой книжки на своё имя и стопки банкнот крупных номиналов, скреплённых бронзовым изящным зажимом с розовым кристаллом в центре, в сумочке не было решительно ничего. Теперь осталось только найти, как я расписываюсь, чтобы чеки были действительны — и неплохо бы узнать, сколько у меня вообще капитала… Пришлось хорошенько потрудиться и облазить трюмо, туалетный столик и шкаф, прежде чем на одной из полок я не нашла испорченный чек, о который, верно, я вытирала чернила, марая бумагу. Почерк, по счастью, мой. Только я так выписываю буквы b и k — размашисто и с петлями наверху. И подпись моя. Главное, запомнить, что писать, и верно заполнять формуляр. Столько барахла на мне было накручено впервые в жизни, и, тяжело переживая этот факт, я обулась в высокие полусапожки из тонкой телячьей кожи кремового цвета, чтобы наконец сойти к завтраку. Стол сервировали как вчера, в той же посуде, но с другим набором блюд. Слава Богу, здесь была более привычная еда: каша, джем из ягод, яйцо всмятку в специальной фарфоровой подставке, к которому прилагалась серебряная ложечка, и полоски зажаренного аппетитного бекона. В серебряном же кофейнике ждал своего часа ароматный кофе. Правда, он не перебивал горький запах гари, тонко стелющийся из-под кухонной двери. У них там что, пожар? Завтракая, я дала распоряжение дворецкому, что, во-первых, кухню надо проветрить — у Аманда сгорели блинчики, и что мне нужен будет кеб, экипаж или что-то в этом духе — хочу проехаться до нескольких лавок. Тот уточнил, куда именно я направлюсь. Увы, я не знала названий и адресов, и пространно ответила: — Вероятно, в какой-нибудь модный универмаг, или где там ещё закупается одеждой весь платёжеспособный Лондон?.. Дворецкий странно взглянул на меня, но сразу интерес сменился скукой. Возможно, и прежняя-я выражалась столь замысловато и непривычно, что таким фокусам все просто перестали удивляться.

***

Через час с небольшим я снова была в кэбе, теперь — с белой лошадью и очень мрачным кучером, по плечам и шляпе которого стекала дождевая вода почти струями. И разверзлись хляби небесные! Дворецкий проводил меня до подножки с зонтом в руках и торжественно простился. — Не спалите в моё отсутствие дом, — сухо напутствовала я и заметила на его лице улыбку. — Не беспокойтесь, мисси. Он помог мне забраться в кэб, и я поняла, почему в девятнадцатом веке мужчины были столь обходительны, а женщины оказались вынуждены принимать их регулярную помощь. В этой одежде не попрыгаешь по подножкам экипажа! Усевшись удобнее, насколько это было возможно, на кожаное кресло, я взяла у дворецкого второй зонт с ручкой в виде головы ворона. — Только, пожалуйста, не каркай никаких Nevermore, — пробормотала я. И кэб тронулся.

***

Итак, восхищённая своим кэбменом, решительно управляющим лошадью так, что водой из луж на мостовой никто не плеснул на меня, как ни старались другие кэбы и повозки, и твёрдо решив дать ему на чай, поскольку он не единожды спасал мою неосмотрительно светлую юбку. Наконец, мы добрались до центральных лондонских улиц, и там, в пелене дождя, я разглядела внушительных размеров трёхэтажное здание из серого камня с вывеской «Универсальный магазин Omnium». Перед высокими дверьми с золочёными ручками стоял швейцар с надписью omnium на фуражке. Когда я вышла из кэба и вручила кучеру заранее заготовленную банкноту, юноша в фуражке учтиво открыл передо мной дверь — и я попала в мир лондонских магазинов. На первом огромном этаже было что-то вроде скопления кучи лавок, безо всякой логики вперемешку расположенных одна за другой. В универсальном магазине этом торговали всем: бакалеей, сладостями, мебелью, посудой, платьем, фруктами, где-то я даже разглядела пару картин и несколько скульптур. В столь раннее утро — на часах было только десять — вдоль витрин бродило слишком мало народа, в основном — делового вида мужчины и спокойно прогуливающиеся женщины, всегда парой, и редко — одна, как я. Я прошла мимо лавки, где торговали перчатками и лентами, затем — вдоль разложенных на витрине скобяных изделий. Мне пришлось обойти добрую половину первого этажа, прежде чем обнаружить лавку, торгующую готовыми женскими платьями. Там, за большим дубовым прилавком, стояла любезно-холодная женщина в аккуратном сером костюме, с простой цветочной брошью на груди. В платьях посветлее — две её молодые помощницы. Со мной поздоровались, спросили о цели визита, начали предлагать разнообразные товары. Показали аксессуары к костюмам, убранные в коробки, которые сразу достали с полок, спрятанных под тяжёлой бархатной шторой. Нежно-розовые, персиковые, бледно-голубые и кремовые коробки, перевязанные лентами всех возможных цветов приковывали к себе взгляд. Для дорогих моделей упаковка была украшена рисунками, тонкими гравюрами, изображавшими голубей, цветы, яблоки, витые ленты и жемчужные орнаменты. Да ради одной такой коробки можно потратиться! Затем мы прошли во вторую комнатку, где мне показали деревянные изящные манекены с продемонстрированными на них платьями разных фасонов и степени открытости. Поинтересовавшись, для какого случая я подыскиваю наряд (и наверняка ломая голову, отчего молодая леди шастает по рынку одна), женщина получила ответ: званый ужин в доме пэра. О, как живо она расплылась в улыбке! А я думала, она и вовсе улыбаться не умеет. Похоже, гости любого пэра были ей особенно дороги, так что она рассыпалась в любезностях и щёлкнула пальцами, призывая помощниц побыстрее показать мне несколько подходящих платьев. Однозначно, в этом месте знали толк в красивой одежде, но вся она была мне не по вкусу. То слишком строгая, то чересчур украшенная кружевом и оборками. Не думаю, что я появилась бы в таком виде где угодно, а потому, к большому сожалению обслуги, быстро удалилась из лавки. Здесь что, только две крайности? Либо строгая аристократка за сорок, либо инфантильная кокетка? Я зашла в ещё один магазин, и в ещё один, и везде было одно и то же в разных вариациях, что уже начинало надоедать. Обойдя весь первый этаж, я пустилась на поиски лестницы, чтобы подняться выше. Пришлось идти между торговых продуктовых рядов. Запахи свежей рыбы, приправ, корицы, карри и уксуса — всё смешалось в самый аппетитный аромат в мире. Аромат рынка. Признаться, я обожала и дома бродить по рынкам, барахолкам и развалам, ведь там царила всегда невероятная атмосфера — а уж если найдёшь среди кучи барахла, от которого глаза разбегаются, собственное сокровище… Прошло не меньше получаса, и я уже начала уставать, когда китайская вывеска бросилась мне в глаза. «Пряности. Специи. Готовые костюмы. Фейерверки. Курительные смеси господина Вана». А господин Ван, очевидно, был прародителем объявлений с алиэкспресс. Витрины лавки были закрыты задвинутыми тёмными шторами. Она казалась неприветливой шкатулкой с секретом, но я рискнула войти под звон колокольчика над головой. Большой опаловый Будда улыбался с полки над прилавком. Со стен на меня смотрели вееры, украшенные иероглифами, и бумажные ленты с теми же надписями, повторяющимися один раз за другим. Мешки и мешочки со специями источали пряный необычный запах, каждый — свой. В узких ящичках хранились тубусы из гофрированного картона: похоже, это и есть фейерверки. Моргнув, потому что показалось — в глазах от иероглифов множится — я направилась к усатому сухощавому мужчине, который стоял у узких тёмных полок, чтобы уточнить, есть ли здесь дама в красном, когда она сама подошла ко мне со спины. — Чем могу помочь, мисс? — уточнила она с лёгким акцентом. Немолодая уже, но очень тонкая и изящная, с чёрными гладкими волосами, собранными в идеально ровную причёску, заколотую китайскими палочками — она была как изысканная азиатская куколка, облачённая в шёлковое платье цвета крови, шитое по подолу серебряными павлиньими перьями. И снова пришлось излагать цель своего визита, только уже ей. Не показав видом, что удивлена, она лишь тихо улыбнулась и кивнула: — Следуйте за мной. Закатив глаза, я послушалась — и мы нырнули в тень шторы, отделявшей общий зал от маленькой ниши. Там-то я и увидела множество любопытнейших вещей, от которых глаза разбегались. Всевозможные утончённые украшения в азиатском стиле; курительные трубки с мундштуками из нефрита, опала, кварца и других минералов; костяные безделушки и превосходная изящная мебель; картины, тонко написанные на циновках и бамбуковых листах. Китаянка поманила меня за собой и повела чуть дальше, за новую портьеру, расшитую звёздами. Там оказалось помещение, похожее на женский будуар или очень просторную примерочную с большим зеркалом в тяжёлой резной раме. — У вас ведь нынче важная встреча, как я поняла, — кивнула она мне, не прекращая улыбаться. Акцент был мягким и приятным, но почему-то казался в то же время скользким и вёртким, как змеиный хвост. — Ожидайте здесь, я очень скоро вернусь. В этом месте пахло пылью, лежалыми тканями и нафталином. Посмотрев под ноги, я заметила несколько шариков. Скучая в ожидании нарядов, принялась вслушиваться и вглядываться во всё красочное многоцветие, что было перед глазами, пока вдруг не увидела что-то очень красивое и крайне необычное; что-то привлёкшее внимание как по щелчку. Будто бы, знаете… вся большая комната за занавесью была погружена в мягкий полумрак, и только слабый столб света с парящей в нём мелкой пылью освещал один-единственный предмет среди множества остальных. Я осторожно убрала ткань с дороги и прошла к высокой стойке, на которой особенно выделялась в моих глазах неприметная большая шкатулка красного дерева. С каждым шагом к ней казалось, внутри неё что-то есть. Я перебирала в уме догадки, чем она привлекла меня, и с сомнением смотрела то так, то этак на свою находку, пытаясь понять, что же в ней спрятано. Возможно даже, что-то живое. Простая, с гладкой лакированной поверхностью, с крупным нефритовым камнем, вплавленным в центр крышки, она определённо производила впечатление вещи с историей. Кажется, меня к ней что-то неодолимо тянуло — и отталкивало одновременно. Не задумываясь, почему, я нависла над шкатулкой, буравя её пристальным взглядом. — Она не продаётся, — резко сказала китаянка у меня за спиной, и голос был таким внезапным и грубым, что я подскочила на месте и обернулась. Лицо её было напряжённым, как хмурая маска. И даже поза — поза выдавала с головой, что она готова вот-вот броситься ко мне и выхватить шкатулку из рук, если я вздумаю взять её. Она крикнула что-то в другой зал, ей никто не ответил и не вышел сперва. Тогда она снова крикнула только имя — Линь. Обычно кричат так требовательно именно по именам. Наконец, показался невысокий красивый мужчина, тонкий и изящный, но весьма напоминающий китайского дракона — из-за по-змеиному спокойных узких глаз с тяжёлыми веками, и чёрных усов и острой бородки, заплетённой в косичку и спускающейся почти на грудь. У него были очень гладкие чёрные волосы, и он забирал их в шишечку с помощью китайской палочки-заколки. Будучи в чёрном шёлковом халате, плотно облегающем торс, и с сигаретным мундштуком между тонких длинных пальцев, он явно отдыхал до того, как его вызвала женщина. Они заговорили о чём-то — на нервном китайском, как я мигом окрестила это гневное щебетание. Женщина изъяснялась именно так; мужчина был спокоен и отвечал размеренно, то и дело прикладывая к губам мундштук. Затем она сказала ему что-то — отрывисто и резко, и он перевёл на меня взгляд. Достаточно тяжёлый взгляд для такого изящного человека. Усмехнувшись полными красивыми губами, Линь снял со статуи Будды на пьедестале большую белую простынь. Затем накинул её на шкатулку, жестом таким отрывистым, будто он ловил тканью змею. Взяв шкатулку под мышку, он снова наградил меня всё тем же взглядом и быстро ушёл за занавесь. — Я принесла вам несколько платьев, — всё ещё сердито сказала женщина, бурая глазами ему спину — пока он не скрылся в другой комнате. — И украшения. Давайте взглянем на них…

***

Я не осмелилась спросить, что за странная шкатулка привлекла моё внимание. Возможно, будь я героиней приключенческого фильма или книги, обязательно сделала бы так — но неразговорчивая хозяйка лавки не собиралась отвечать на мои вопросы. Странные незнакомые запахи, курящийся из ароматических палочек дым, мягкое позвякивание колокольчиков — всё отвлекало меня, когда я вознамерилась воспользоваться сиянием, и в конце концов у меня сильно разболелась голова. Выписав чек и расплатившись за красивейшее — на мой взгляд — платье и мантию в бело-золотом цвете, я отказалась от покупки украшений, так как все они были в очень необычном китайском стиле, но приобрела гребень для волос ручной работы в виде змеи, которая извивала гибкое тело, вырезанное из кости, так, что почти обвивала им голову от виска до виска. Пожалуй, необычный гребень был похож больше на обруч, но мне всегда нравились такие вещи. Мама называла их «странными». У неё всё, что не вписывалось в стандартное понимание, было «странным». Странные люди, предметы, места, поступки. Я слышала слово «странный» по сто раз на неделе и каждый закатывала глаза. Оно было как паразит — общим названием для всего непонятного, и мне порой казалось, что у неё просто не хватало других слов, чтобы сказать как-то иначе. Мои покупки упаковали в обёрточную бумагу и обвязали бечевой. Тот самый Линь, который лениво докуривал в общем зале, снёс их в кэб, а я поднялась на второй этаж магазина и не ошиблась: там можно было присесть за небольшой столик и выпить кофе. В лавке внизу со всевозможными десертами я купила восточные сладости и объелась лукумом. День проходил спокойно, за исключением головной боли, и был полной противоположностью вчерашнему сумасшествию. Закинув ногу на ногу (и попривыкнув к корсету и юбке), я вовсю прихлёбывала кофеёк из элегантной чашки и думала, что пора выдвигаться в особняк и готовиться к вечернему приёму. Надеясь на лучшее, я, конечно, не знала, что этим вечером изрядно встряхну нервишки себе, а заодно — своему нежданному компаньону.

***

До шести часов мне предстояло каким-то образом упаковаться во всё то, что я собственноручно приобрела. Ни дворецкий, ни кухарка и бровью не повели, когда я явилась со свёртками на пороге дома и заявила, что обедать не намерена — поскольку опаздываю. Походя попросила приготовить ванную и подать ещё кофе. Очевидно, я всегда так себя вела и добродушием не отличалась, поскольку на моё мрачное лицо косо даже не взглянули. Принять ванну, пусть и второпях, было прекрасно. На коже ещё оставались фантомные прикосновения пальцев и зловещие улыбки тех, кто похищал и кто звал себя узлом. Вода всегда помогала смыть всё лишнее; даже с сиянием это работало. Дождь барабанил в окно и стучал по козырьку крыши. Я разделась, оставив свой костюм на высоком стуле, и потрогала пальцами воду. Не горячая, но и не еле тёплая: то, что нужно! Я улеглась в ванну и откинула голову назад, слегка намочив волосы. Следом заметила предусмотрительно оставленную бархатную думку на бортике и подвинула её под затылок, чтобы лежать было удобнее. За мной пришлют к шести часам; сейчас — почти что три. У меня есть время, чтобы немного прийти в себя и всё обдумать. Итак, Лаура Масбот пригласила меня к себе на вечер, но чёрта с два это обычная встреча на светском междусобойчике: она пожелала, намекнув о своей щедрости, чтобы я провела «один из своих сеансов», поскольку её супруг, потеряв мать, очень горевал. Даже любопытно, а сколько она заплатит за мои услуги? Не то чтобы я алчный человек, однако размениваться за бесценок не собираюсь! Я намочила и аккуратно намылила волосы, взяв что-то, по запаху отдающее розмарином и, кажется, на французском обозначенное шампунем. Очень надеюсь, что от этого зелья я не облысею. Стараясь не переборщить, на всякий случай поскорее смыла слабую пену водой, набранной ковшиком; о душевой лейке мечтать ещё столетие. Странно, но кожу головы слегка пощипывало. Я зажмурилась, когда вода полила по голове. И тот случай в Восточном Лондоне, о котором она говорила. Что там произошло? И о чем мне «не стоит переживать»? Я потёрла кончик носа тыльной стороной ладони. Во всём этом предстоит разобраться… … что-то тихо плеснуло в ногах, хотя я лежала не шевелясь. Почудилось даже под закрытыми веками, что свет в комнате моргнул, а воздух стал холоднее. Едва шевельнув головой, тут же поняла: теперь я здесь не одна. — Каденс… Я могла бы сделать вид, что испугалась, но это было ни к чему. Не давая страху места, быстро вытерла мокрое лицо ладонью. Нечто уже коснулось моей лодыжки под водой, и я медленно убрала ногу. — Посмотри, что они сделали со мной… — зашептало это снова — своим тихим бесполым голосом. Носа коснулся запах: сладковатый и душный, не то гниющих яблок, не то грязной сальной кожи. Он забился в ноздри, как пыль с чердака, пробудил во мне воспоминания… … Бабушка тихо села в гробу. Кругом гости; они говорили друг с другом до того самого момента, как покойница вдруг решила ожить. Я стояла у вазы с красными розами, которые принесли с соболезнованиями — чисто из вежливости. Вряд ли кого-то растрогала смерть насквозь больной карги. Но когда она села, а все вокруг замолчали, и в комнате повисла гробовая тишина, я ощутила этот затхлый запах. Формалина, гниения, мясной туши, перхоти, давно немытой головы, грязи из-под ногтей. У неё тогда хрустнули позвонки. И она повернула ко мне голову. За спиной тоже был громкий хруст, будто с эхом. Я не хотела оборачиваться, теребя своё чёртово платье. Счастье оттого, что старуха сдохла, куда-то испарилось, когда на меня мёртво смотрели своими глазами, горящими, как фонари в темноте, все до единого — гости на празднике умершей… Но ведь ты же спрятала её, спрятала куда подальше! Я в ужасе открыла глаза. Будь что будет, лучше увидеть это и встретиться лицом к лицу, чем ждать неизвестного в неспасительной темноте. Это всё равно что надеяться на экзорцистические свойства одеяла, накрываясь с головой ночью в поисках защиты от всех демонов и дьяволов мира, таящихся у тебя под кроватью. Она была там. Я расширила глаза, с ужасом глядя на старуху. Волосы у неё сейчас совсем седые и висят паклей, хотя я хорошо помню — в последний путь провожали, сделав редкие, крашеные в блонд кудри, по-старому — залаченным начёсом. И губы запали, но ухмылка осталась, и я в ужасе расширила глаза, понимая, что она сидит в большой ванне прямо напротив меня. Только торчат одутловатые колени из воды. Волосы растрепались, облезли, стали как тряпка. Они плыли в воде и липли к ногам, и щекотали кожу, как насекомые — тонкими лапками. Сглотнув и не отрывая глаз от старухи, пялящейся бельмами вместо зрачков и радужек, я судорожно подумала: но ведь я же тебя заперла… А потом запаниковала. Когда её бесконечно длинная рука вынырнула между моих ног и что-то другое пощекотало внутреннюю сторону бедра, судорожно вдохнула — и вскочила. Старуха была готова. Мерзкая тварь схватила меня за лодыжку и дёрнула на себя — так, что я подлетела в воздух. Дно у ванны было скользким… Так вот всегда и бывает. Они поджидают нас где-то в тёмных углах комнаты, в тесных ваннах, душных толчках. За дверцей шкафа или позади зеркала. На заднем сиденье автомобиля. Они всегда рядом — и точно знают, когда и как нас следует напугать. У них нет никаких человеческих чувств типа жалости, любви или понимания. В сухом остатке только желание убить и насладиться этим, потому что сами они, немёртвые, лишились покоя и теперь мстят. Остались грязным пятном на ковре, отпечатком чего-то злого и дурного. За это они нам и мстят. Они не любят живых. Но любят — поджидать и делать с нами очень, очень нехорошие вещи. И вот я поскользнулась в ванне и упала с высоты своего роста прямо в воду. А потом — стукнулась о бортик затылком… Прежде, чем вода, которую непроизвольно вдохнула в лёгкие, заполнила их, на моей шее сомкнулись длинные корявые пальцы. Я посмотрела перед собой и застыла. Она навалилась на меня сверху своим мерзким обнажённым телом; села прямо на грудь, стиснула горло — и дико оскалилась. Клокастые волосы хлестали по изъеденным временем и тленом, полусгнившим плечам. Я забарахталась в воде, отчаянно пытаясь вырваться — но было только хуже. Раз за разом в угасающем сознании, которое поддавалось бульдожьей мёртвой хватке, пыталась воспроизвести то место, где старая сука была похоронена навеки — каменную могильную плиту, серую — под серым небом. Я представляла чёрную яму под ней и то, как сталкиваю старуху туда — из последних сил представляла, но было бесполезно. Она трясла меня, как детскую погремушку, и кажется, что-то довольное и голодное проскрипело в её груди. А потом ей на плечи медленно опустились руки. Сперва — одна. Огромная. Затем — другая… Из моего рта и носа уже вырывались по воде пузыри, и я слабо конвульсировала всем телом. Сознание медленно гасло. Я сама падала в могилу… когда старухе кто-то запрокинул голову назад, схватив за патлы. И резким мощным рывком сорвал её с меня. Сперва даже не верилось, что старуха пропала… тьма закрывала веки, тьма очень хотела остаться со мной навсегда. Но чужие руки — не просто холодные, а обжигающе-ледяные — подхватили и подняли из ванны, заставив сперва сесть и хрипло, долго прокашляться. Затем — перевалили через бортик… Я кашляла и плевалась, стоя на четвереньках на холодном кафельном полу совершенно обнажённой. Била крупная дрожь; тень могилы в голове отступала куда-то в глубину сознания, и мне стало страшно — неужели не получилось спрятать бабку туда? Из глаз текли слёзы; нет, я не испугалась старухи, но за себя — да, и когда кое-как подняла взгляд и убрала с лица налипшие мокрые пряди, испугалась ещё пуще. Передо мной был он, тот самый, незваный и совершенно нежданный гость. Человек-по-ту-сторону-могилы. Смуглый, медленно перемалывающий челюстями сороконожку, исчезнувшую в его рту. Индеец Джо. Прямо перед моим носом — его старые пыльные ботинки и грязные штаны. Я сглотнула и моргнула. С ресниц упали капли воды, она же потекла по прядям на лицо, но я не чувствовала ничего, кроме настоящей паники. Вот ведь чёрт. Что он ко мне привязался?! И тогда он медленно присел на корточки. Рука, тронутая тленом, была всё ещё смуглой — но несомненно мёртвой. Он протянул её и без промедления коснулся длинными пальцами моего подбородка. Посмотрел сверху вниз — не безразлично, но около того. И очень, очень внимательно. — Мне не нужно, чтобы ты преследовал меня, — сказала нервно, чтобы понял, и суровее — чтобы ушёл. — Прилипни обратно к своему хозяину. Он лишь презрительно усмехнулся: складки в уголках губ стали жёстче. Он склонил голову набок и покачал головой. Какой упрямый мне попался призрак. У него по руке ползла очередная многоногая дрянь. Проскользнула между пальцев, так близко от моего лица, что я почувствовала, как кожи невесомо коснулись её усики. Самое главное — не показывать, что боишься. — Уходи, — процедила я, но позы не поменяла. Для этой борьбы не нужно сжимать кулаки. Это была борьба умов. — Оставь меня в покое. А где старуха? Он её куда-то дел? Хороший ведь вопрос, поскольку я её не вижу и не чувствую, словно исчезла куда-то. Возможно, навсегда. Он серьёзно прищурился. Ухмыляться перестал. Отпустив меня, встал и выпрямился — посмотрел снова, и мне почудилось, что глазницы у него стали пустыми и чёрными, а в самых их глубинах что-то полыхнуло. А затем он обошёл меня кругом, обжёг внимательным взглядом, по-мужски тяжёлым — таким, что кожа покрылась мурашками. И когда я обернулась, он уже исчез.