Говорящая с призраками

По булыжной мостовой звонко цокали подковы. Гнедая лошадь, впряжённая в двухколёсный компактный кэб на два места, быстро довезла меня от дома Вильгельмины Харкер по адресу, который мистер Сойер назвал кэбмену. Значит, что же — члены Лиги следили за мной? Вероятнее всего. Томас спустился с крыльца первым, я — следом. Учтиво открыв дверцу, подождал, пока я не поднимусь в кабину, придержавшись за латунный поручень. Кучер, стоявший сзади кабины, тряхнул вожжи, закреплённые в скобах на чёрной лакированной крыше. На крыльцо вышли доктор Джекил и Скиннер. Первый учтиво кивнул, второй поднял руку в перчатке и издевательски помахал на прощание. За их спинами в полумраке коридора застыла прямая и величественная хозяйка дома. Вторая половина дня выдалась ясной; тучи уступили место бледному лондонскому солнцу, слабо осветив город. И я поняла, почему Мина решила остаться внутри. Солнечные ванны вряд ли пойдут вампиру на пользу. — Спасибо, что согласились помочь, — напоследок сказал Сойер, внимательно посмотрев мне в лицо. Прежде, чем хлопнуть дверцей кэба, он вдруг положил свою руку на мою поверх колена и добавил. — Но я действительно не знаю, как вы узнали о Джо… Я слабо улыбнулась ему в ответ и не нашлась, что сказать. Лучше не звать и не вспоминать злосчастного индейца, если не хочу, чтобы он снова явился жутким безмолвным призраком. — Доброго дня, мистер Сойер. Я сама чуть наклонилась к нему и захлопнула кэб изнутри. Кучер тряхнул вожжи, лошадь тронулась шагом, оставляя позади и высокий особняк, сложенный из серого камня, с колоннами и мрачными гаргульями на откосах, и членов таинственной Лиги, связаться с которыми, я предчувствовала, было большой ошибкой. Лондон медленно проплывал мимо; он был прямо здесь, только руку протяни — настоящий, реальный и ощутимый. Ещё не зная, как у Келли получилось перенести меня в это место и это время, я смешалась в чувствах и откинулась на кожаном сиденье, в беспокойстве разглядывая дома, прохожих, полисменов, торговцев газетами, мальчишек, продающих цветы на углу, и мальчишек, которые чистили ботинки за четыре пенса… Кэбмен уверенно вёл лошадь по названному адресу, и очень скоро — едва сумерки накрыли город — мы проехали мимо парка с раскидистыми деревьями, окружённого высоким кованым забором и роскошными витыми воротами, украшенными вензелями и табличкой «Гайд-Парк». Там, на внушительных размеров озере неподалёку, кружили по воде чомги, утки и лебеди. Мы двигались шагом вдоль ограды и вскоре очутились близ Кенсингтонских садов. Последние лучи солнца и великолепный багрово-золотой закат озаряли кроны густолиственных деревьев, обрамляющих в каре заливные луга. Но кэб не остановился близ этих мест, меня везли всё дальше — и севернее. Благополучный Лондон сменялся Лондоном мрачным и грязным. Грязи, конечно, хватало и в центре — старые дома и проулки делали своё дело, но места, где я оказалась, хоть трущобами не назовёшь, а всё же предпочтёшь не появляться здесь в одиночестве в тёмное время суток. Кэбмен свистнул лошади, над головой моей зажёг фонарь. Мы степенно удалялись прочь от центра, шума, весёлых газетчиков и продавцов уличной еды — туда, где лавки стояли закрытыми, а некоторые витрины были разбиты, зияя чёрными провалами пустых залов. Фасады, обклеенные объявлениями о поимке преступников или пропаже гражданских лиц, выглядели неряшливо и бедно — как нищенка-побирушка в лохмотьях и тряпках. Полисмены здесь попадались не чаще, но ходили исключительно парой, и дубинки у них были под рукой. Кэбов было всё меньше. Я села прямее, чтобы тени от крыши и стоек, прикрывавших сбоку, падали на лицо и меня было менее заметно. На дорожном указателе я увидела надпись «Хэмпстед-Хит», а затем — огромных размеров запущенный и почти дикий парк. Он выглядел пугающе на фоне гаснущего неба и величественных туч, и казался со стороны почти что лесом с чёрными корявыми деревьями, сбросившими листву. Кэб двигался вдоль Хэмпстед-Хит, лежащего в отдалении, а я смотрела по сторонам во все глаза. Какой-то пьяница лежал прямо возле бара в обносках и одном башмаке. Грязный и очень маленький белокурый ребёнок — не старше двух-трёх лет — стоял совсем у дороги. Пелёнки его были явно полны, а одежда не подходила промозглой осени — но, очевидно, его матери было всё равно. Пока мы миновали парк, я стала свидетельницей пьяной драки. Судя по тому, как уверенно кэб заложил поворот, а лошадь пошла легче — вот здесь, совсем неподалёку от этой жуткой улицы, и находится мой дом. В этой-то клоаке. Содрогнувшись, я подпёрла рукой щёку и с тревогой наблюдала, как места становятся всё тише и глуше. Чёрные тени ложились на дорогу и полосовали её, и мне почудилось на миг, что за спиной моей сидит с недоброй улыбкой кто-то, кто только притворяется моим кэбменом. Эта мысль уколола затылок очень остро, почти до морозящего ужаса. Я сглотнула, стараясь откинуть необоснованные тревоги. Я просто очень устала, мне нужен сон, ванна и свободное время, чтобы осмыслить всё, что произошло за последние несколько часов. Даже с учётом моей привычки попадать в неправильных местах в неправильные ситуации, встречаясь там с теми, с кем живым встречаться не дозволено, этот случай перешёл все границы. Откровенно говоря, быть человеком с сиянием ох как непросто. И это не жалоба зажравшегося богача, жадно глотающего тарталетки с икрой перед бедняком. Честно скажите — сколько смельчаков найдётся из вас, готовых в один день увидеть в дверном проёме собственной комнаты нечто, способное напугать до заикания? Сколько тех, кто сталкивался с необъяснимым всю свою жизнь? То-то же. Очень и очень мало. Фонарь разгонял сгущающуюся вокруг кэба темноту. Посверкивал в пальцах-ветках деревьев, затянувших небо сеткой над головой. Мы проехали почти весь парк, и наконец там, вдали, я увидела среди разросшихся массивных тополей и вязов большой дом в три этажа, с башенкой и остроконечной крышей, украшенной шпилем, с флюгером, с сонмом длинных и узких, а также коротеньких и совсем небольших окон, с резным деревянным крыльцом, с кованой железной оградой, охватившей большой сад, утопающий в полумраке. Кэб замедлился, и я сразу поняла, что меня везут в этот дом. Неужели всё это — моё? Теперь любопытно, с кем я делю особняк. Семья осталась дома, там, где меня похитили, но раз я здесь, под своим именем, и выгляжу так же, как обычно — быть может, мама и папа, и братья, все они тоже стали частью этого мира? Неизвестно. Очень скоро я всё выясню, а пока позволю себе несколько минут полюбоваться на запущенный сад за прутьями ограды. Стоит признаться, в этом месте, пусть оно не блещет новизной и аккуратностью, есть своё очарование. Старые стены красного цвета, украшенные деревянной оливковой обшивкой и балками, поблёкли и выцвели от солнца, времени и непогоды, но выглядят всё ещё достойно. Центральная клумба пуста, сухие кусты гортензий у крыльца трепещут от поднявшегося ветра. Дорожки, выложенные булыжником, змеятся среди деревьев. Где-то там, в глубине сада, я вижу каменную фигуру. Там стоит какая-то статуя. Кэбмен подкатил к воротам и остановился. Судя по всему, теперь мне предстоит сойти и отправиться пешком. Я аккуратно открыла дверь и сошла по ступеньке вниз, придерживаясь за ручку — в длинном платье, практически подметающим мостовую, я чувствовала себя неуверенно. — Сколько с меня, сэр? Мужчина мрачного вида в простой круглой шляпе, больше похожей на унылый котелок, буркнул: — Уже оплачено, мисси. Что ж, оплачено так оплачено! Я отвернулась к воротам и подошла, не подозревая, как проникнуть внутрь, если они заперты — однако стоило толкнуть тяжёлую створу, как она со скрипом поддалась. Такой мрачный квартал — и никто не закрывает ворота?! Любопытно, есть ли здесь вообще замок? Я могла бы проделать это сама. Так мне было бы спокойнее. С восточной части в самом конце сада стояли небольшие домики, очевидно — хозяйственные постройки, и аккуратная конюшня. Ужасно хотелось наконец дойти до крыльца и постучаться в массивную дверь: быть может, судьба вспомнит, что нехорошо награждать одними оплеухами, и я смогу хотя бы отдохнуть. Вторая ступенька под каблуком скрипнула. Я обернулась, осмотрев сад — к тому моменту за оградой стало совсем темно. Высокие стройные колонны, обрамившие вход в дом, были увиты плющом, под окном первого этажа раскинулась поросль дикого жасмина. Я задумчиво посмотрела на бронзовый дверной молоток и только коснулась его, как дверь мне сразу открыли — и на пороге появился длиннолицый бледный мужчина. — Мисс Каденс, вы нас заставили поволноваться! — сразу обьявил он и пропустил меня в дом, отступив назад. — Прошу вас, проходите. Уже совсем стемнело! Мы готовились послать за вами мальчика! Я сделала шаг в холл, и мужчина этот — уже пожилой, с короткой аккуратной стрижкой, с пышными седыми усами, в чёрном костюме с белой рубашкой и высоким воротничком, подхваченным галстуком — запер за мной дверь. Щёлкнул замок. Скрипнули задвижки. — Добрый вечер. Господи, я даже не знаю его имени и кто это такой. Судя по выправке и манере держаться, в этом доме он не хозяин. Быть может, гость или даже слуга. Скорее всего, второе. Я окинула беглым взглядом холл, отделённый от, очевидно, гостиной двойными дубовыми дверьми. За углом был коридор или новое помещение. Но внимание к себе приковывала массивная лестница красного дерева, ведущая на второй этаж и устланная тёмно-бордовым, с золотой каймой и рисунком в виде пятилистников, ковром. Изящные резные столбики подпирали лакированные перила. Балюстрады сверху обрамляли второй этаж, где горел слабый свет. Я возблагодарила судьбу за то, что попала в эпоху освещения — электричество на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков уже было обыкновенным делом, так что лампы и бра на стенах только имитировали подсвечники. Против лестницы в стене чернело глубокое круглое окно, напомнившее иллюминатор в подводной лодке. В него стучала голая ветка жасмина. Дверную арку в коридор, выполненную в форме полукруга, украшали также резные столбики и решётки: стены были затянуты деревянными панелями и бумажными обоями с золотым тусклым рисунком на тёмном фоне. Я всмотрелась — цветы, стрелы, луки и голова Бафомета — какое странное сочетание! — вот чем был повторяющийся на обоях рисунок. Я поневоле отвела взгляд от козлоликого демона и обратила наконец внимание на мужчину, который встретил меня на пороге. Он терпеливо ждал, пока осмотрюсь, но был невозмутим, ни секундой не подав виду, что я веду себя странно для хозяйки этого дома. — Как прошёл сеанс? — вежливо спросил он, приняв у меня из рук короткий жакет от костюма. Я пожала плечами. Попытаюсь ответить нейтрально. — Сеанс как сеанс. Всё как обычно. Только я ужасно устала и сейчас хотела бы обойтись без расспросов. — Понимаю, мисс Каденс, — он кивнул и повесил мой жакет на сгиб локтя. — Аманда уже приготовила ужин. Надеюсь, вы голодны? — Дьявольски! Он сдержано улыбнулся уголками губ. — Тогда я распоряжусь накрыть на стол. Он удалился, исчезнув за углом в коридоре, и растворился в полутьме. Пожалуй, здесь я за хозяйку. Придётся разузнать об этом доме и своём быте, а также семействе — пока о нём слуга не обмолвился ни словом. Теперь у меня не было никаких сомнений, что это дворецкий. Во всяком случае, кто ещё? Я прошла к двойным дверям и коснулась бронзовых литых ручек, однако они были заперты. Занятно! Повернулась в коридор. Длинный и узкий, завешанный до потолка множеством картин, фотографий и гравюр в причудливых разномастных рамах, он был слабо освещён тусклыми лампами по стенам. Завершался он аркой, прикрытой тяжёлой синей гардиной. В доме царила тишина. Только тиканье напольных часов разгоняло её — да движение качающегося маятника хоть как-то разбавляло безмолвие и острое чувство одиночества. Я решила прежде посмотреть, что наверху — интуиция подсказывала, если в этом доме и есть моя спальня, она точно где-то там. Ступеньки тихо поскрипывали, накрытые мягким ковром, в некоторых местах уже вытертым. Дом не был лишён роскоши, но она была какой-то старой. Местами здесь требовался ремонт — это было видно, да и уборка не помешала бы. Пыльный, затхлый, с паутиной вон там, прямо в светлом углу. Любопытно, неужели хозяйке дома было прежде всё равно? Или ей попались недобросовестные слуги? Я поморщилась и придержалась за перила, но стоило коснуться их, как меня наполнила странная глубина. И мир снова озарился багровым, будто кто-то включил лампочку и накрыл её красной тканью. Напротив балюстрады, обрамляющей лестницу и площадку второго этажа, были двери — несколько одинаковых входов в комнаты. Чтобы понять, какая из них может быть моей, придётся заглянуть во все. Налево был ещё коридор, который заканчивался двумя узкими окнами, декоративным цветочным панно под ним и люком в потолке, очевидно, ведущим на чердак. Как и внизу, стены покрыты поверх обоев картинами и портретами. Множество чужих лиц, затаив любые чувства на мёртвых лицах, смотрели на меня, будто зная, что вместо хозяйки домой заявилась незнакомка. Оглядевшись, я ощутила что-то странное — будто сам воздух накалился, и поняла только одно. В этом доме определённо что-то есть. Я прошла к первой двери и подёргала круглую ручку. Бесполезно! Заперто. Вторая поддалась легко, за ней оказался чей-то кабинет, погружённый в полумрак. У окна стоял письменный массивный стол. Шкафы, где полки забиты книгами, выстроились вдоль стен. В углу было два кожаных кресла и стол с подносом, на котором хрустально застыли стаканы для виски и графин. В углу близ стола, сложив на груди руки крестом, застыл мертвец. У него было узкое длинное лицо, острая бородка, широкие плечи и взгляд — взгляд белыми матовыми точками. Это глаза затянуты бельмом. Он был одет, насколько я могла разобрать, в костюм-тройку — с жилетом, и застёгнут на все пуговицы. Он был здесь как молчаливый тихий капкан, в который только наступи — оторвёт ногу. Стоял и наблюдал за мной, и внимательно повернул голову на звук скрипнувшей двери, когда я закрыла её и придержала ручку. На всякий случай. Послышались шаги, там, за дверью. Я ожидала, что он подойдёт, поэтому припала ухом к полотну. Шаги то удалялись, то приближались, будто бы он расхаживал по кабинету. А затем вовсе стихли. Я отошла от злосчастного кабинета и не без сомнений открыла другую дверь. Ничего особенного за ней не было — спальня с двумя кроватями, похожая на детскую комнату, но со спокойными обоями на стенах, с большим платяным шкафном из дуба, с парой лошадок-качалок. Далее — большая спальня с поистине королевских размеров кроватью, комодом, софой в углу, трельяжем и ещё одной отдельной комнатой, напомнившей кладовку. От тёмных обоев в мелкий цветок рябило в глазах. Я поморщилась и вышла оттуда — там пахло пылью и смертью. Самое плохое сочетание из всех возможных. Оставалась последняя дверь, и, очевидно, она как раз вела в мою спальню. Я не ошиблась. Китайские птицы на шёлке, затянувшем стены, держали в клювах райские яблоки. Лепные карнизы обрамляли нарисованные ветки и листья, из-под которых прямо у кровати под балдахином и прозрачной вуалью выползал змей — очевидно, символизирующий искусителя, приползшего к Еве в Эдеме. Туалетный столик с овальным большим зеркалом стоял в углу. Резные шкапики, кресло и подножка под него, пузатый элегантный комод, внушительных размеров гардероб. Но настоящим украшением было огромное окно в форме полукруга, занимавшее всю стену. В нём волновалось зелёное море парка, примкнувшего одной частью к ограде дома. Я медленно прошла по мягкому ковру к этому окну, взглянув в небо. Ночь нависла над Лондоном — тусклым, хмурым, зловещим и чужим. Я заперта здесь на неопределённое время, в доме с покойником в кабинете двумя дверьми вправо от моей. И я не уверена, что делать дальше. Хотя Келли очень хорошо и наглядно показала, чего хочет от меня, поверить в то, что эта милая добрая девочка способна причинить мне вред — сложно. Тем не менее, у меня на груди — повязки, а под ними — шрамы. И единственное, чего желает Келли — чтобы я нашла убийцу, орудующего в Лондоне. Ну или умерла сама. Сил у меня было немного. Не знаю, с чем это связано — но мне казалось, я использую слишком много сияния. Это было здесь так же необходимо, как дышать. Приходилось напрягать все чувства и всю интуицию, расширить поле своего восприятия — чтобы видеть и знать больше о том месте, где нахожусь. Чувствовала ли я себя в безопасности? Глядя на волнующееся море деревьев внизу, призналась себе честно. Нет.

***

Как мне не хватало своей обычной одежды! Удобной, мягкой, родной, пахнущей стиральным порошком — не то что это странное платье, которое в моём времени считалось бы чрезмерно парадным. А здесь, верно, сошло за домашнее… Наряды в платяном шкафу вгоняли в уныние и ужас. Эксцентричные, странные, далёкие от понимания комфорта. Неужели в этом мне отныне предстоит жить?! Тоска… я подняла двумя пальцами тонкую красную вуаль на подоле одного из платьев и вздохнула. Ладно, пускай. Проблем и без этих глупостей хватает. Насыпали с горсточкой. Я поправила под грудью перекрутившуюся ленту и с сомнением взглянула в зеркало на себя в платье цвета нежной весенней травы. Оно прекрасно подходило моей коже цветом — очевидно смуглой для здешних мест. Помнится, леди этого времени воевали за белизну кожи, а не наоборот. Любопытно, делает меня это уродливее в глазах местных или нет? Я зачесала волосы в высокий простой хвост и пошарила по полочкам туалетного столика. Увы, кроме лент и гребней ничего не нашлось, так что пришлось довольствоваться первым и перевязать шёлковым лоскутком тёмные пряди. Обувь решила оставить ту, в которой пришла, хотя ноги в ней уже начинали болеть с непривычки. Я спустилась вниз. Коридор был всё так же тих; только качался маятник треклятых часов, будто тукало маленькое механическое сердце. Двойные двери в гостиную были теперь приоткрыты, я поняла это по узкой полосе золотистого света, падающей на паркет, а потому прошла к ним и потянула за ручки на себя сразу две створы, распахивая их. Как и ожидалось, комната была большой, тёмной, не лишённой уюта… но в своём роде — пустой и безжизненной. Красивые восточные ковры выстилали пол под ногами, один накинут поверх другого. Прекрасные диваны со стёжкой — пара друг против друга — были завалены подушками, бархатными думками и валиками. Окна задрапированы багровыми шторами. В самом углу — величественный сервант с хрустальными дверцами, на полках пылятся бутылки с очевидно дорогими винами, ликёрами и прочим алкоголем. Большое тяжёлое кресло грузно осело близ него. Кожаные подушки залоснены. Оно выглядит так, словно в нём находило время на спокойное чтение или отдых не одно поколение живших в этом доме. Центром всей комнаты, несомненно, был огромный очаг, огороженный специальной кованой решёткой, призванной защищать паркет от искр, норовящих вылететь из огня. И лица, снова бесконечные лица смотрели со стен. Сколько же здесь портретов?! Я беспомощно осмотрелась и поёжилась. Вряд ли в этой комнате удастся отдохнуть. Под пристальными взглядами мертвецов не расслабиться. Ещё одна арка была прикрыта пыльной гардиной. По бокам на крючке висели золотые массивные кисти. Я осторожно прошла через всю комнату и отодвинула ткань. И новая комната — столовая, явно соединённая двумя дверьми с кухней и коридором. Большой дубовый стол сервирован на одну персону. Это гарнитур с точно такими же стульями и буфетом, где белеет за стеклом стопка тарелок, кувшин, чайник и что-то ещё. В центре стола — красивый букет из роз, таких насыщенно-алых, что они кажутся почти чёрными. Они выглядят слишком контрастно с белизной изящной вазы, вылепленной в виде половины лица знаменитой статуи Давида руки Микеланджело. Большой выпуклый глаз, нос с горбинкой и чувственные губы — всё сквозило какой-то неясной тревогой. Казалось, этот глаз неотрывно за мной наблюдает. — Доброго вечера, мисс Каденс, — в дверях кухни появилась сухонькая женщина с волосами, забранными в пучок, и в строгом тёмно-зелёном платье под горло. — Ух и натерпелись мы страсти, пока вас ждали! Всё прошло удачно? Я непонятливо взглянула на женщину. Кто она? Так, посмотрим. Мне снова приходится прибегнуть к сиянию, чтобы узнать хоть на самую толику информации, и уверенно отвечаю с некоторой заминкой: — Спасибо, Аманда. Всё в порядке. Устала немного больше обычного, потом встретила кое-кого в ресторане, куда зашла пообедать. — Кого же, мисси? — полюбопытствовала Аманда. Я пожала плечами. — Вряд ли их имена вам что-нибудь скажут. Она держала в руках, облачённых в прихватки, большую красивую супницу с ручкой в виде изящной птицы на крышке. После того, как поставила её в центр стола, аккуратно поправив, подняла на меня сухонькое лицо с поджатыми тонкими губами: — Хотя бы одно имя к примеру, мисс Каденс. — Миссис Харкер… — начала перечислять я, усаживаясь за стол. Потихоньку ощущались соблазнительные ароматы свежеприготовленных блюд. Есть хотелось дьявольски. Аманда Сейдж, моя кухарка — я узнала без особого труда — исчезла на кухне, чтобы явиться с плоской тарелкой, на которой лежал аппетитный пирог. — Доктор Джекил… — Пирог с ревенем и щавелем, как вы любите, мисс Каденс, — почти ласково произнесла она и тут же отвлеклась. — Доктор Джекил, говорите? Ну, имя это знакомое… слышала где-то в газетах. Да. — Хм, — я открыла крышку супницы. — Что здесь? Аманда застыла, не разогнувшись от подноса с тушёной морской капустой. Неуверенно промолвила: — Швейцарский суп, мисси. — М-м-м. Какое на редкость неаппетитное на вид варево. Я сделала безразличный вид и поинтересовалась: — Пахнет хорошо. Из чего его готовят? Аманда помедлила, сжала в руке салфетку. — Вам нужен… — Да-да, рецепт, — голос мой становился всё раздражённее. — Пожалуйста… Я для него беру, как в книге сказано, десять унций шпината, и ещё восемь — огурца, потом нарезаю две средних луковицы. Добавляю четыре-пять унции сливочного масла и шесть — гороха. Затем для аромата крошитесь туда зелёный лук и петрушку, а также смесь трав — по пол-столовой ложки, какие ваша матушка сама собирала, упокой Господь души бедных моих господ… Ещё понадобится три желтка… — Довольно, — я вздохнула. — И, верно, тут есть сливки? — Много, мисси. Суп называется «прощай, талия», но Бог с ним. Едва он оказался в моей тарелке, как я начала с аппетитом его уплетать. Весьма неплох! Хотя я к первым блюдам вообще холодна. Мельком взглянув на Аманду, наблюдавшую за мной не без удовольствия, хотела было предложить присоединиться ко мне за столом, но тут же осеклась. Вряд ли это нормальное поведение для этого времени и моего статуса. Да и есть в её компании мне совсем не хочется. Проглотив невысказанные слова вместе с ложкой супа, я с чистой совестью взялась за пирог и капусту. Она мне категорически не понравилась — особенно тем, что после неё на языке оседал какой-то странный песок. Да и пахла речной тиной. А вот пирог пошёл на ура. Я съела два куска и отставила тарелку с недоеденным супом в сторону уже совершенно сытая. Аманда принесла чай, предложив накрыть столик в гостиной, но я отказалась. Мне в том месте слишком неуютно, впору хоть запирай комнату на ночь. Сознавать, что мне предстоит ночёвка в этом доме, среди чужих людей, среди стен, полных тихих шёпотов и взглядов, тяжко. Но делать нечего. Чай в чашке кончился, Аманда пожелала мне доброй ночи и унесла всю посуду в кухню, а столовая стала пустой и недружелюбной. Даже лицо Давида глядело с ещё большей неприязнью. Подавленная своим одиночеством, я поднялась обратно в комнату, на второй этаж. И вдруг мучительно поняла, как хочу принять ванну. Правда, сил на это у меня совершенно не осталось, как и желания тащиться в тёмный коридор одной. Вдобавок я даже не знаю, где эту ванну искать! Уборная была на первом этаже. А это… Пока я ужинала, пока знакомилась с домом, пока переодевалась, прошло время — много времени. На маленьких часиках на каменной полке в моей спальне было уже десять часов. В коридорах и комнатах повисла густая тяжёлая тишина, разбавляемая стуком дождя за окном. Лондон всё же накрыло пеленой непогоды и смурных серых туч. Я застыла у окна, хмуро наблюдая за льющей с неба водой — о да, разверзлись хляби небесные! — и приложила к стеклу руку, чувствуя ладонью холод. Должно быть, ночью здесь чертовски промозгло и сыро. За спиной тихо скрипнула дверь. Я обернулась. Она была приоткрыта лишь на самую чуточку. Должно быть, я просто забыла затворить, когда торопилась в спальню. А может, здесь сильные сквозняки. Ну или тот призрак из кабинета решил наведаться ко мне в гости… В комнате пусто, сколько ни смотри по углам. Мой взгляд упал на платяной шкаф. Если где и притятаться мёртвяку, так только там. Знаю по себе: с ними нужно так, чтобы не показывать страха. Они его чувствуют и торопятся напугать ещё сильнее. Нужно быстро открыть дверцу, и если он там… Да, я правда знала, что делать. Уверенно подошла к дверцам. Подержавшись за них с полсекунды, сжала челюсти. Ну право слово, не прыгнет же он на меня? Будет просто пялиться своими покойницкими глазами. А может, ухмыльнётся. Я мотнула головой и резко распахнула дверцы, бегло осмотрев ворох длинных разноцветных тряпок. Где же ты? Недрогнувшей рукой сдвинула их в сторону, затем — в другую. Пусто. — Чёрт. Я резко закрыла шкаф и, вздохнув, почти с разбегу упала на кровать, под полог, с облегчением вытянувшись на ней. Я чертовски устала. Не знаю, смогу ли уснуть на новом месте — в таком доме особенно, но глаза слипаются. Быть может, уже под одеялом это пройдёт — кто знает? Я скинула надоевшие полусапожки на изящном каблуке средней высоты и со стоном потёрла занывшие ступни. Следом пришла очередь платья. Этот бесконечно долгий первый день пребывания в Лондоне завершился. Ей-Богу, сейчас мне кажется, что милостивее вернуть меня обратно, чем заставить жить так — в постоянной оглядке, не стоит ли кто за спиной. Неживой. Вспомнив об этом и о Келли, поневоле содрогнулась и передёрнулась. Расстегнув ряд пуговок от груди до низа живота и выскользнув из плотной ткани, я ногой пнула платье куда подальше. Оно неизящно взвилось в воздух и упало неподалёку на ковёр. Приехав в дом, я сняла с себя нижнюю сорочку, оставшись только в корсете голубого цвета до живота и чуть укороченных панталонах. На ногах — в тон корсету расшитые голубые чулки. Тогда ещё, наивная, я не полагала, что моё цветное бельё в этом обществе не поощрялось, как и поведение, как и прочие вольности — и норовила снискать славу не просто кокетки, но какой-то, в своём роде, женщины лёгкого поведения. Дебилизм. Форменный. Из-за тесьмы. Пары кружевных лент. Да ещё вышитых розанов на резинке чулка… Фыркнув, я упала прямо в белье на кровать. Кожей почувствовала свободу и воздух. После наглухо закрытых одежд это было сродни поцелуям и благословению. Полагаю, никто не войдёт ко мне посреди ночи? Я с сомнением села на постели, подобрав под себя ноги, и обвела глазами комнату. Здесь становится всё прохладнее. Пожалуй, найду то шёлковое платье, в котором явилась нынче перед членами Лиги — то-то я их смутила! Корсет расшнуровался на удивление быстро и просто, хотя я приготовилась к бою. Панталоны прочь! Ненужная ерундовина, от которой только преешь. Завтра же поищу себе нормальное бельё, а если такого не будет, обращусь в ателье. Наверняка такие здесь есть, и вряд ли в магазинах я найду нужные мне модели. Я размяла плечи и цокнула языком, обнаружив на рёбрах оставшиеся от корсета следы. Завтра мне будет гораздо труднее ходить в нём, когда тело и сознание привыкнут и следы «пара» пропадут. Пока он не даёт мне совсем раскиселиться в новой обстановке, сглаживая все чувства и ощущения, позволяя привыкнуть к новым обстоятельствам для привычного тела. Температура, прикосновения к тканям, сковывающая одежда и обувь, шпильки в волосах, от которых кожа зудит, запахи — всё это ощущается уже яснее прежнего, но всё равно как сквозь стоматологическую заморозку, когда с ласковой улыбкой тебе в рот суют шприц, а затем щёку раздувает до безобразия и ручейка слюны скапливается в уголке рта. Ночь должна всё вернуть на круги своя, чувствую. Я подошла нагой к овальному зеркалу на шарнире и поставила его так, чтобы хорошенько разглядеть красные следы на смуглой коже. От холода плечи и спина покрылись мурашками, соски затвердели. Я быстро осмотрела себя и наконец приблизилась к главному — своей повязке со шрамами под ней. Решив отогнуть её малость вбок и посмотреть, как обстоят дела, коснулась — и шикнула от боли. Нет, пока трогать не стоит. Лучше просто лечь спать. Платье скользнуло по телу, гладкое и прохладное, создавая ложное чувство обнажённой кожи. Я быстро легла в постель под балдахином, дотянулась до вуали и распустила её, отсекая себя от внешнего мира, от спальни, от всего, чёрт возьми. Вытянулась под одеялом, пока ещё стылым. Пришлось подвернуть его под ноги и устроиться на боку, чтобы хоть как-то согреться. Руку я сунула под жёсткую подушку и приказала себе сомкнуть веки. Нет, не думай ни о чём. Ты здесь одна. Ты в безопасности. Это твоя комната. Твоё пространство. Спи спокойно, утром ты проснёшься — либо дома, склонённой над трупом Келли, либо здесь, в пасмурном девятнадцатом веке. Но так или иначе, обещаю, эту ночь ты переживёшь, как бы ни колотилось от испуга загнанное сердце.

***

Я спала, и мне снился сон. Уснуть удалось быстро. Я провалилась в липкую холодную мглу, едва только согревшись, убаюканная стуком дождевых капель о стёкла. В окна бил ветер. На сердце была тревога, но я не могла пробудиться даже из-за неё. Даже если бы поняла, что в комнате кто-то есть. Я это чувствовала. Не знаю, сколько времени прошло с той секунды, как я задремала. Снилась пустота и чернота, и дым курился по периферии бесконечного пространства, когда моей лодыжки — как почудилось — коснулось что-то и скользнуло вверх прямо под одеялом. Келли?! — на миг пронеслась жуткая мысль. Но прикосновения были не детских рук. Незнакомые пальцы — большие и длинные — медленно провели до местечка под коленом и сжали его. Ночь была тихой. Помню, как брыкнула ногой и перевернулась на спину. Оттого, верно, разметалось моё одеяло. Оттого ведь? А затем уснула глубоко до самого утра… Он тихо отступил. Вот же шельма. Брыкается и лягается, как кобыла. Спит беспокойно, хмурит брови. Он проник сюда в первую же ночь не для того, чтобы просто поглазеть на неё без белья — хотя и за это спасибо. Прехорошенькая, как и думал о ней. Нет, не чистокровная британка. Кто же? Испанка? Итальянка? Сицилийка? Смуглее принятого, с волосами цвета какао — едва ниже плеч. Он усмехнулся. Обычно женщины такие куцые огрызки прячут в сложные замысловатые причёски, украшают себя шиньонами и накладными прядями, да мало ли способов? Но он смотрел, не в силах оторваться, как она, раздевшись догола, с улыбкой встряхнула волосами и растрепала их по плечам в пальцах. Не стесняясь себя. Чудачка. Ему это нравится. Он тихо прокрался к кровати под прозрачной вуалью. Босые ноги оставляли секундные следы на толстом мягком ковре, затем ворс распрямлялся — невидимка оставался незамеченным. Он подошёл вплотную к вуали и на миг чуть вжался в неё. Прозрачная гладкая ткань овеяла тело. Приятно облепила грудь и плечи, руки с развитыми мышцами, туго сведённый рельефный живот. Хотелось большего чем просто смотреть на её мирный сон, и он решил рискнуть. Он очень давно не чувствовал ничего подобного. Быть может, даже никогда. Чтобы увлечься кем-то, лишь коснувшись руки и заглянув в глаза… Невидимые черты исказила невидимая же улыбка. Он громко хмыкнул — на всю комнату. Ничего себе, герой-любовник! Он равнодушно перебрал в памяти все свои романтические объекты. Их трудно назвать именно так, как он окрестил. Среди тех женщин немногие хотели оказаться с ним в одной постели: впрочем, все они там и заканчивали — и потом были вышвырнуты из его жизни, даже если желали таки остаться в ней. Он мягко отогнул полог. В комнате удивительно холодно. Она так совершенно заболеет, ещё и совсем раздетая легла в непрогретую постель! Господи Всевышний, о чём ты думаешь?! Если так желаешь, согрей её своим телом. Нет, пока рано. И думать не смей! А впрочем… Зашевелилась вуаль, падая за прозрачной спиной мужчины, припавшего на колено у постели. Стало любопытно, и он сунул под одеяло руку, мгновенно нащупав лодыжку и охватив её ладонью. Тонкая. Слабая улыбка коснулась его губ. Совсем забыл, что такое женское тело. С этими моралистами и сам стал едва не святошей. По счастью, невидимость давала свои преимущества… Он думал и плавно вёл пальцами вверх, скользя по ноге к колену и издав тихий стон удовольствия, когда коснулся нежной кожи под ним. Он уже давно не обременён никакими нормами морали и нравственности. Кто, право слово, заподозрит в жалобе невидимку, когда проснувшаяся поутру женщина кричит, что её кто-то грубо ласкал всю ночь? Решат, что бедняжке приснился кошмар. Подумают, скудоумные, что это суккуб навалился ночью на слабое тело. А кто, обнаружив пропажу ценных бумаг, подумает на незримого вора? Пропали, запропастились куда-то, испарились. В шалостях подозревают мальчишек с улиц. В весёлых убийствах ради скуки — пьяниц. В китайском квартале близ доков женщины крайне развязные — даже они почтительно звали его «белым призраком» и покорялись, когда он словно хозяин вплывал в любой из их борделей и со вкусом брал то, что хотел. Он мог зайти в любой дом. Выкурить хозяйскую сигару, взять из гардероба нужный костюм. Шлёпнуть по заднице горничную. Спокойно выйти через парадную дверь. Никто не станет подозревать невидимку. Невидим — значит, тебя нет. А если тебя нет — ты не обременён их дурацкими законами. Вот как сейчас… Вдруг она лягнулась. Сбила его с хода мыслей. Проклятье! Он даже отпрянул, когда она развернулась на спину и сбросила с себя одеяло, подняв руки к голове и сладко вздохнув. Маленькая шлюшка. По белью и манере держаться без него прекрасно видно — она странная и не стесняется своего тела. Он бы тоже не стал стесняться на её месте. Сначала в душу запали глаза — поразительные, светло-голубые, очень яркие для такого-то лица. Затем запомнил россыпь веснушек по носу и щекам, когда нёс её, окровавленную, прочь из проулка, а она ещё, помнится, сопротивлялась. Следом влюбился уже в движения и тело, когда она соскочила с кровати и налетела на него — непосредственная и лёгкая, и так же легко и без жеманства вскричала, когда он от неожиданности даже приподнял её в воздухе. Сейчас же был вознаграждён за долгое ожидание. В голове бродят тёмные мысли, нехорошие мысли. С другой он поступил бы по-другому. Раскинул стройные ноги в стороны, дождался, когда дыхание станет ровным, и быстро, уверенно, с силой вошёл. Она бы забилась под ним, взмокнув, скользкая, как рыбка — наверняка она именно такая, когда тревожится. И только когда теплом плеснёт внутрь, очнётся и откроет глаза, резко садясь в кровати и не понимая, почему простыни испачканы. С ней так не хочется. С ней приятно поиграть. Он уже смирился с тем, что получит своё не в этот раз, а чуть позже. В конце концов, ему в голову пришла блестящая мысль. Он сдержится, но завтра увидит её! Будет интересно взглянуть в её лицо после нынешней ночи. Легко провёл ладонью по воздуху, так близко к её животу, обтянутому шёлком, что она это почуяла и высоко вздохнула. Какая податливая и чуткая. Улыбнувшись себе под нос, налёг грудью на её кровать, сминая простыни и оставляя на них отпечаток тяжёлого мускулистого мужского тела. Простыни эти словно сами по себе пошли складками, ведь никого в комнате — взглядом — не заметить. Разве что слышалось чужое дыхание. Между грудей пальцы скользнули почти любовно. Она откинула голову выше на подушку и выдохнула. Неужто ей нравится? Большая ладонь накрыла маленькую, сплелись пальцы. Она спала слишком крепко, чтобы почувствовать это — и то, как её руку кладут на туго сведённый живот, чтобы повести ниже. Сколько безумия нужно сохранить в себе, чтобы любопытства ради отправиться вслед за незнакомкой, схоронившись на подножке кэба абсолютно голым? Чтобы изобретательно проникнуть в дом? Чтобы бродить за ней след в след незамеченным? И теперь, распаляя себя взглядом на приоткрытые губы, ровно дышащую грудь, облеплённое шёлком тело — не сделать то, ради чего затеял эту галиматью? Сегодня он её оставит почти в покое. Она ещё сгодится его напарникам, да и самому весело наблюдать за этой птичкой. Быть может, надерзит ему — и он снова проникнет в её комнату, но не для того, чтобы она просто коснулась его, пусть даже не по своей воле. Вовсе нет. Он положил её ладонь на собственный член. Из бёдер в бока ударило сладким импульсом. Хорошо. Собственной рукой сжал её руку поверх своей плоти и шевельнулся. Прежде чем зажмуриться и выдохнуть, опасливо взглянул на девушку. Спит, малышка. Так спи дальше, пусть сон тебя не отпускает. В её руке толкаться до боли приятно. От неё хочется стонать и выть, будто в мошонку сунули иглы и мучительно провернули. Да… Ладонь тёплая. Он чуть выскользнул из неё, чтобы рвано ткнуться сырой головкой в пальцы и оставить на них следы своей смазки. Повторить снова и снова. Распаляясь желанием, но не решаясь сжать в руках её тело до одури крепко, он ощутил, как оргазм колотит и дробит мир на составляющие, вынуждая тёплой пульсацией быстро кончить в маленькую женскую руку. Он едва не хохотнул, напрягшись и чуть прогнувшись в пояснице. Любопытно, если она найдёт всё это поутру у себя в постели. Ещё и по лицу проведёт. Маленький небрежный подарок её неизящного кавалера. С этой мыслью он убрал женскую нежную ладонь, брызнув ей на живот. Семя бело-вязкими мутными каплями застыло — очень даже видимым — на белой ткани. Кажется, он сделал то, зачем пришёл, но напоследок не сдержался. Почти уронив затылок назад, так, что стал бы виден — не выпей он треклятой сыворотки — кадык, ощутил странную дрожь и быстро накрыл член её ладонью опять. Стоило женской руке коснуться его разгоряченной плоти, в глазах потемнело. Он устало упал коленями на постель рядом с ней, рукой успел опереться о матрас у розовеющей щеки. Навис сверху, овеял лицо дыханием и выстонал почти ей в плечо сердитое «с-сучка». А кто ещё? Давненько такого с ним не было. Он был так близко к ней, что искушение шептало — склонись и впейся поцелуем в эти губы. Рискни. Она не проснётся. А если и проснётся, схвати за горло и не отрывайся, раскрой языком рот и возьми её. Она будет трепыхаться и бить кулаком в грудь, но ты сильнее чем она — ты уже дважды легко поднимал её на руки и волочил куда тебе нужно, сопротивляться бесполезно. Его бока ходили ходуном. Он крепко закрыл глаза, огромным усилием воли заставил себя упасть рядом с ней на кровать и вжаться в матрас, чтобы тело испытало разрядку. Шум в голове и безумие в мыслях после этого сразу прошли. Потный, тяжело дышащий, он устало взглянул на девушку, раскинувшуюся на спине близ него, и легко прислонился лбом к её плечу. Затем встал. Пошатнувшись, чуть придержался рукой за кроватный столбик. Бросил последний взгляд на спящую. Он будет с нетерпением ждать их встречи утром, когда Джекил или Мина пришлют кэб за ней. Если удастся, следующей ночью он вернётся в этот дом… Ночь уходила на убыль. Казалось, в безветрии комнаты кто-то шевельнул вуаль, облепившую мужской силуэт лишь на миг — будто мимо кровати со вздохом прошёл призрак. Затем дверь открылась. Щёлкнула задвижка, и невидимка вышел в коридор.