Пришла весна, союз оттаял

      «И где же я, интересно?» - парень смотрит в телефон еще раз. На небольшом экранчике напечатаны заветные буквы, необходимые сейчас. Адрес. Запутанный до невозможности, что диву даешься – кто такие названия улицам дает? Да и кто вообще едет в глушь, к черту на куличики? Ни дорог, ни коммуникации. Дай бог столбы электрические видны, видимо на этом все и держится. Парень пытается успокоиться и тяжело выдыхает. Ноги уже гудят от того, сколько он идет по этим проселочным дорогам, чуть ли в окна не заглядывая, пытаясь понять. Найти того, кто ему так нужен. Кто для него как воздух, и чьи выходки он даже понять не в состоянии.       Ворошиловская* 13, Ворошиловская 14. Дома идут одни за другим. Сменяются цифры, даже несколько фамилий поменялось, но нужного дома будто бы и не существовало вовсе. «Ну не мог же он в самом деле провалиться?» - думает он, нервно сжимая телефон в кармане. В официальном костюме и пальто он выглядит даже нелепо: дорога вокруг – один снег – а он идет - важная цапля, вышагивая, стараясь не наступать в грязь. Ботинки уже успели промокнуть, но его это не то, чтобы волновало. Сейчас чистота не была первостепенной мыслью в его головушке.       Он резко останавливается, смотрит вперед. Там еще вереницей стоит с десяток, может с сотни домов, разного калибра, убранства, богатства и хозяйства. «Если я продолжу в том же духе, я его за месяц не найду» - парень пытается найти информацию в телефоне, но связь не ловит. Век технологий, а не везде работает техника. Он жмурится: закатное солнце то и дело норовит ослепить, даже рука не спасает. Смотрит в телефон, будто бы надеется, что волшебная шкатулка с ним заговорит. Но заговорил с ним кто-то другой:       - Ты, слышь, чего это тут посреди дороги стоишь? – вид у мужика действительно сельский: куртка простая, из-под которой видна рубаха, да штаны. Сам тучный весь, крупный и мощный. Особенно руки выделяются: плечи широкие, мышц много. Куртке тесно, кажется, почти трещит по швам. Но парень не привык зацикливаться на внешности – кто бы как не выглядел, сейчас этот мужчина может даже ему помочь       - Простите, многоуважаемый, а вы не знаете, где Петровка 5 находится. Не могу дом найти уже час, - он чуть улыбается, смотрит на мужчину. Руки сами собой оказываются за спиной. Он привык к вежливости, привык к тому, что есть определенный этикет поведения, и хочешь не хочешь соблюдать его научишься.       - Петровка? О мужик, занесло тебя. Тебе вообще в гору взбираться и там к лесу ближе. Там домиков то немного. А тебе зачем это?       - Дедушку навестить приехал, - он обманывает, хотя невольно про себя усмехается. Действительно, тот к кому он идет может ему и в дедушки сгодится. Хотя по возрасту больше в отцы.       - Ишь, молодежь. Но дорогу я тебе сказал, - сказал мужик, плюнув в сторону. Парень слегка удивился первой фразе, но все же не обратил внимание. Быстро уходя, он успел бросить вслед уходящему: «Спасибо! До свидания» - прежде чем расстояние между ними не стало достаточно большим, чтобы слышать друг друга они не могли. Мужик. Даже забавно, что его так назвали. Ни мышечной массой, ни внешней физической силой он не отличался. Да и часто ему говорили, что личико у него миловидное. Ему такой эпитет не нравился, но он не возражал и не спорил. Хотя бы теперь у него есть ориентиры, куда идти.  

***

      Голова болела нещадно. Кажется, он настолько уже устал ходить по снегу, что едва не теряет сознание. Слишком холодно было на улице, несмотря на вечернее солнце. Но когда он наконец-то подошел к нужной тропинке, на улице стало темнее. Неосвещенная дорога казалась совсем темной – не было видно даже ее края, куда нужно наступать. Но парень не боялся ничего: ни падения, ни взлета. Его цель была так близко, и сдаться он просто так не мог. Дорога ведет его по густому хвойному лесу.       Удивительно, но стволы стояли так близко друг к другу, что между ними можно было едва встать на ширину плеч. Но зато ориентироваться легче – не получится зайти вглубь, как бы ты не старался. Парень останавливается на несколько минут. Ноги устали настолько, что кажется, он дальше не сможет идти. Он опирается спиной о сосну, закрывая глаза. Хотя бы на минутку. Даже если впереди еще столько же километров. Хотелось просто скатиться вниз на землю и лечь, может быть заснуть, лишь бы вытянуть ноги.       Но стоять так долго на одном месте нельзя. Ему стоит прийти хотя бы к полуночи, иначе есть риск и правда провести всю ночь на земле. Все-таки спать вот так вот, без хотя бы минимального оборудования, да и на снегу опасно. «Осталось совсем немного. Терпи. Учил отец терпеть, и ты терпи» - думает про себя парень и наконец-то встает. Ему нужно преодолеть последний, финальный рубеж. Он сам не догадывается, как близко он к своей цели. Пройдя чуть дальше в лес, он натыкается на домики. Их около 10, но кажется, что большая часть из них заброшена. Только в двух домах горит свет. «Один из них точно мне нужен» - думает парень, подходя все ближе к одному из домов. Простой забор, как мог предположить – деревянный. Хотя в темноте плохо видно материал, как и сам дом: вокруг он видимо был окружен деревьями-исполинами – их крупные кроны были покрыты снегом, закрывая дом почти полностью от посторонних любопытных глаз. Таких, как у ООН. Он находит место, где должна быть табличка, голой рукой смахивает снег и еле как читает адрес.       Тот самый дом. Дом, к которому он шел почти весь день.       Парень чуть ли не падает прямо на месте. Уже сами по себе ноги подкашиваются, а тут еще и такое. Наконец-то нашел! Ему уже кажется, что он чувствует тепло печи, сладость воздуха вокруг. Иначе быть не может. Иначе он не к нему идет. Он проходит калитку, заходя вглубь участка. Рядом с большим домом видно два небольших здания: одно из них стояло на невысоких колышках, судя по трубе было баней. ООН уже успел узнать, что баня – любимое, давно любимое развлечение русского народа. Интересно, кто все-таки это придумал? Недалеко, судя по форме, стоит теплица. Внутри не видно ничего, но парень уверен – он еще успеет тут все осмотреть. А сейчас главное увидеть владельца, хозяина этих угодий. Понять, что он себя накручивает, что все не так плохо, как он думает, наконец-то успокоиться, получить полную возможность продолжить дела. Сейчас ему хотелось именно успокоения.       ООН подходит к двери, стоит несколько минут в нерешительности. Стоит ли стучать? Может там уже спят давно, а он будет мешать. Или вдруг, он хочет побыть в одиночестве и его не примет. Парень не предупреждал о своем приезде никого, даже самых приближенных людей. Но все-таки нужно что-то делать. Он стучится. Его собственный жест отдается эхом в ушах.       Секунды реакции стали для него вечностью. А что, если не ответит? Что если он не услышит знакомый голос? Что тогда произойдет?       - Кто там? – разносится откуда-то издалека. Шагов не слышно, но даже этого голоса достаточно, чтобы у ООНа сердце забилось чаще. Он сам не понимает, что хватается за ручку, отвечает громко, с придыханием:       - Это я… ООН, – он не слышит собственный голос, не слышит, что говорит. Только слышит слабое «Входи», что его... настораживает. Голос совсем не похож на обычный и шумный, столь громкий и страстный. Парень обычно стоял завороженный, слушая этот голос хотя бы немного. А сейчас он совсем другой. Потухший. Нет в нем ни живости души, ни бунтарства натуры. Это даже не похоже на спокойствие.       Организация влетает в комнату, буквально забегает, только разувшись и видит… СССР. Тот в каком-то халате лежит на диване, кажется почти засыпая. Рядом с ним на небольшом столике стоят таблетки. Несколько белых банок с яркими этикетками. ООН не успевает ничего сказать, как Союз слабо, через кряхтение и явную боль пытается сесть на диван. Получается это криво, несколько неаккуратно. Лицо у него бледное, измученное. Видно, как впали щеки, как спутались волосы. Но самое страшное не это. Взгляд черных глаз казался таким безрадостным, пустым.       Все в душе перевернулось, успело сплясать мазурку, остановиться и упасть даже не в пятки, куда-то глубоко под землю:       - Мистер Союз, вы…       - Ну здравствуй, ООН, – говорит коммунист, слабо улыбаясь. Он смотрит на ООНа несколько секунд, а затем привычным тоном выдает:       - Ты чего даже не раздеваешься? Снимай пальто. Кто вообще в такую погоду в пальто ходит, на улице конец декабря, - он ворчит, даже привычно, но все равно кажется, что что-то не так. Что-то не сходится с обычным поведением мистера Союза.       - Мистер Союз, почему вы?       - Почему нигде не появлялся? Неожиданно ушел? – он усмехается, пытается встать, но ООН сам к нему подходит, останавливает от такого действия. - А был ли смысл мне оставаться? Я, понимаешь, уже не в том возрасте, не в том состоянии. Подумал, надо дать дорогу молодым.       - Мистер Союз, вы… Неужели вы?       - Видимо да.       ООН молчит. Он все еще в заснеженном пальто. Он не показывает, но пальцы его трясутся. Он не знает, что сказать, что сделать, как вести себя. Не знает, как сказать все то, что тревожит его, не напугав и не расстроив. ООН молча подходит, резко и неожиданно заключая СССР в свои объятия: такие резкие, беспорядочные, в них чувствовалось все. Вся та любовь, вся та грусть, вся та тревога, вся та радость – все, что было на душе у мировой организации.       - Ты чего это? – усмехается он, но руку на спину кладет, даже слегка поглаживает.       - Мистер Союз, я постараюсь вылечить вас, - говорит он ему куда-то на ухо. Союз улыбается, кладет руку на голову парня, вплетает пальцы в волосы.         - Ты уверен, что оно стоит того? – хотел было возразить СССР, но строгий и уверенный взгляд ООНа заставляет его замолчать. Взгляд у него тяжелый, прожигает насквозь, заставляет нервно сглотнуть: то немногое в внешности, что досталось от отца.       ООН долго не смотрит на СССР, прижимая свое лицо к сильным плечам: даже сейчас, в столь болезненном состоянии, плечи его все еще остаются мощными. Ему кажется, что он носом упирается в один из многочисленных шрамов, коих по телу Советов было не сосчитать.       - Так, ООН, хватит в пальто сидеть. Спаришься! – ворчит Союз, приспуская пальто с плеч. ООН молча выпрямляется, оставляя одежду где-то в коридоре. Он не сразу возвращается и долго смотрит на себя зеркало: весь растрепанный и замученный, синяки под его глазами казались больше обычного, а руки все еще мелко тряслись. Тремор сопровождал его достаточно часто, особенно в стрессовых ситуациях. В слабой степени он был у организации всегда. ООН тяжело выдыхает. Сам не верит, что приехал в подобном состоянии. Что дошел до такого. Проводит по щеке собственной рукой, смотрит долго-долго в глаза, взгляд не отводит, ничего не слышит.       - ООН, там у тебя все хорошо? – доносится голос откуда-то из гостиной, но ответ государство получает не сразу. С запозданием в несколько минут, слабое «да» разносится из коридора, а вскоре появляется и сам ООН.       - Садись. Сегодня поспишь на кровати, а завтра разберемся, кто куда. Ты же не против?       - Нет, Мистер Союз, главное, чтобы вам было удобно.       - Опять я мистер? К чему вся эта фамильярность?       Но ответа не следует. А что ООН скажет? Что проявляет тем самым уважение – получится, что не уважает другие страны. Что ему так комфортно – выставит себя эгоистом. По крайней мере он так думает. А понимает ли он сам, почему до сих пор, несмотря на все что между ними случалось продолжает называть его никак иначе как Мистер Союз. Даже не товарищ, или сэр. Мистер…  

***

      - Душ там по коридору в конце. Правда нужно подождать, пока вода нагреется. Справишься?       - Конечно, - он даже улыбается на такой вопрос. Это очевидно, что он справится, но слышать такое именно от Союза… Он смотрит на его лицо: все равно остаются прежние черты. И черные глаза, волосы, такие же яркие, черные. Морщин кажется чуть больше. Шрам на лице, проходящий через щеку и идущий по носу, все такой же, ничего с ним не случилось. И это – неожиданное успокоение души. Доказательство, что не все потеряно.       - Вам сделать что-нибудь?       - Что?       - Чай. Может у вас заварка травяная есть.       - Так, - Союз уже подскакивает с места и ООН его остановить не успевает, как тот тянется куда-то на верхние полки.       - Акку…       - Да, вот он, нашел, - заявляет Советы, победоносно показывая найденную упаковку с чабрецом. Парень долго смотрит на находку в пакете, а затем говорит:       - Вы ложитесь пока. Я заварю вам чай и принесу к дивану.       - Ну кто ж чай на диване пьет? А если пролью?       - Ничего страшного. Уверен, у вас не одно спальное белье, - говорит он, сам незаметно усмехается. Зная квартиру СССР, он не удивится, если обнаружит в этом доме ценную реликвию, золото, и даже чей-то старый зуб. Этот черт привык хранить в своем доме все до последней мелочи, ничего не выбрасывая.       Союз ничего не ответил, молча наблюдая с дивана за действиями ООН. Организация быстро обнаружил и чайник и заварник, правда долго возился с газовой плитой. Точнее со спичками: как он не старался, спички ломались в его руках, и на зажигание это не было похоже. Он успел извести пять спичек, когда услышал шорох со спины.       Тяжелой походкой, иногда цепляясь за окружающие предметы, Союз оказался рядом с ООН буквально за несколько секунд, после чего сам зажег и спичку, и плиту.       - Спасибо.       - Обращайся. Как они у тебя так ломаются?       - Не знаю, - говорит организация и усмехается. Он смотрит на СССР. Долго смотрит. Внимательно. Тот стоит рядом и не держится ни за что, просто скрестив руки на груди. Стоит сам. Абсолютно сам. Даже не дышит тяжело. «Не все потеряно. У него еще не тяжелая стадия. Рано заметил симптомы» - думает организация, смотря на Советы.  

***

      Они долго ждут закипания воды. Пока старый чайник попыхивает, но еще даже не думает свистеть. Но в воздухе уже витает аромат травы, стоящую в небольшом пакете рядом, на столе. ООН смотрит в одно из окон: небольшое, вырезано в стене рядом с плитой и холодильником, видимо, чтобы света на кухне было больше. Но сейчас там не видно ни зги. Ни лучика, ни намека на свет за окном. Даже уличное освещение отсутствует отчего, кажется, совсем темно.       - ООН… - неожиданно раздается голос рядом.       - Да?       - Почему ты приехал? Как ты вообще сюда добрался? – тон спокойный, но чувствуется некоторое беспокойство. Он смотрит на ООНа с явным непониманием.       - Вы слишком резко ушли. Оставили все детям. Я начал беспокоиться, не случилось ли с вами чего-то… Страшного.              - Убедился?              - Убедился, что вам помощь нужна, мистер Союз. С вами должен быть хоть кто-то рядом, ухаживать.       - А почему это ты?       ООН замолчал. Он ведь правда не знал почему. Долг? Он мог бы думать так, но долг не обязывает его лечить страны, тем более в подобном состоянии. Тогда зачем приехал? Ведь, правда, ни чувство совести, ни долга, ни какое другое сюда не подходит. Совести за что? У кого-кого, так в личных делах у ООНа споров никогда не было. Политика не в счет. Политика – это всегда споры, ругань, попытка найти правых и виноватых. Откуда долг? Когда он стал должен Союзу? Он же не его ребенок, не близкий родственник… Но было что-то большее, чем просто рабочая формальность.       - Мистер Союз, вы… - чайник прервал речь ООНа громким свистом, и ему пришлось замолчать. Он поднимает голову и встает: чабрец сам себя не заварит. Он успел заранее засыпать траву в специальный отсек – теперь осталось только залить кипятком. Чайник тяжелый, приходится второй рукой его придерживать: он уже привык к небольшим электрическим чайникам, которые и сами по себе, и с водой, все равно весят немного. А тут чайник как чайник – большой и пузатый, и заварник такой, что на компанию точно хватит.       - Он пусть 15 минут настоится. Я пока переоденусь. Вы не против?       - С чего бы я был против? Располагайся и чувствуй себя как дома. И не надо меня стесняться – не маленькие уже, - говорит Союз, а сам усмехается с каким-то привычно-хитрым прищуром, глядя на организацию, который уже повернулся в противоположную сторону, ко входу в длинный коридор.   ***       Душ был не слишком теплый. Даже дождавшись, пока навороченная установка отогреет воду. С теплой комнаты окунуться в прохладную воду было несколько неожиданно, но зато приводило мысли в порядок в два счета.       «Что я могу сделать? Ему явно не хорошо, может я еще не вижу всех симптомов. Может я смогу помочь? Нужны лекарства, продукты, забота… Хотя с последним проблем не будет» - он сам невольно себе усмехается. Вспоминает времена, когда все их общение проникалось флером полунамеков.       - И что это было? – спрашивает СССР, когда никого в комнате переговоров уже нет. Он опирается о шкаф и смотрит на организацию, улыбается, невольно глаза щурит.       - Вы сами прекрасно знаете что, - парирует ООН, одаривая Союза улыбкой, складывая руки в привычный замок, - я думаю вы достаточно умны, и пояснения вам ни к че… - организация не успевает договорить фразу, как чужая массивная ладонь оказывается на его щеке. Он тут же забывает свои колкости, смотрит внимательно на СССР, наблюдает за тем, что он сделает, как поведет себя. Рука мужчины оглаживает кожу щеки…        ООН мотает головой. Пелена воспоминаний тут же спадает, и он вспоминает, о чем думал изначально. О лечении в первую очередь. Он взялся за это дело, и должен выполнить его, во чтобы это не стало.       Уже выходя из душа, он увидел, что чайник стоит на небольшой тумбочке рядом с кроватью Союза. Чайник наполовину пуст. Значит уже успел выпить. Это хорошо, действительно хорошо. Горячая жидкость – польза для иммунитета, горячая фраза – для сердца:       - Молодцы, что чай пьете. Я не буду, это вам все.       - Как это не будешь? А куда я все это один?       - Вам полезно, мистер Союз, - мужчина усмехается.       Понимает, что ООН, уставший донельзя, и не держит его.       - Спать тебе пора. Спокойной ночи.       - Спокойной ночи, - и ООН скрывается за дверью. Что там за дверью Союз не слышит: не знает, как ООН тяжело падает, думая, что его ноги отвалятся на месте, как он беспокойно спит, думая о том, где достанет лекарства, как замерзает, потому что в одном месте есть небольшая щель в раме, совсем крохотная, но приносящая много проблем. Но Союз об этом не знает, и знать не должен. «Ему нужно помочь. Это могу сделать только я».