Пришла весна, союз оттаял

      В комнате темно и холодно. Вылезать из-под теплого пухового одеяла просто нет никакого желания, да и о потребностях в первые секунды не думаешь. Но темнота — обманчива. Настольные часы с циферблатом в деревянном каркасе показывают, что на улице давно 8 часов, да и он не дома. Это пора запомнить, но за несколько дней привыкнуть не успеваешь. Еще не думаешь о том, что ты теперь и медбрат, и лечащий врач, и нянь. Хотя эти роли никак не пугают, с ними справиться вполне легко, а вот с состоянием больного сложнее. ООН встает с кровати.       Пружины слегка скрипят, и чувствуется вмятина в матрасе, но ему она не важна. Важно только одно, а точнее один вполне конкретный персонаж с именем, документами и больным… Больным всем. Когда он пару дней назад узнал о первых симптомах, то подумал именно это.       — Что у вас болит, мистер Союз. Мне важно знать, чтобы купить нужное.       — Ну, руки-ноги, спина стреляет, голова болит часто. Еще горло пересохшее, и то и дело сердце щемит, – говорит коммунист как-то спокойно, будто бы он не разваливался на кусочки. Но ООН смог сохранить самообладание       — Я постараюсь найти лекарства и…       … Помочь. Именно это и было первостепенной задачей. Помочь. Он может и должен улучшить его состояние, иначе его задача не будет выполнена. ***       Организация вышел из комнаты еще слегка сонный, но уже готовый на любые дела. В первую очередь нужно приготовить еду. Он выходит в зал. Именно там Союз проводил большую часть времени лежа на застеленном тонкой простыней в небольшой цветочек диване. С приходом почти постоянной фоновой боли совершать многие действия стало тяжелее, чем обычно. ООН даже боялся предположить, через какую боль приходится проходить СССР, каждый раз, когда ему хочется встать, чтобы приготовить поесть или умыться.       Союз все еще спал. Хотя скорее всего, просто дремал. Парень понимал, что как только он начнет шуршать на кухне пакетами, ставить чайник на конфорку, готовить еду, то коммунист проснется как миленький, выйдет медленно из зала и сядет за стол: даже срок в несколько дней позволил увидеть закономерность – привычку, которая казалась особенно обаятельной. Может поэтому его и прозвали медведем – за утреннюю походку.       На кухне также темно, как и в комнате, но Организация не придает этому большое значение. Зимой темнота дольше, солнце выглядывает реже. Включает верхний свет. ООН предлагал заменить лампочку, но СССР отказался. Говорил, что только недавно менял проводку и ничего с лампочкой случиться не может. А он верит. А как ему не верить? Опыта во всех делах явно больше, от быта до политики. По юности лет ООН не раз обращался за советами к странам старых и новых порядков, сравнивая, оценивая, анализируя. Только это и помогает хоть как-то держаться на плаву, даже когда власти у тебя нет, и все твои наставления носят исключительно «рекомендательный» характер. «А было бы столько конфликтов, если бы я мог что-то решить?» — часто задавался вопросом Организация, но точного ответа никогда не следовало. Боялся он этой власти. И только Союз знает почему.       Он заглядывает в холодильник. Продуктов немного: яйца заканчиваются, хлеба осталось на один завтрак, колбасы полпалки, овощей мало. Нужно будет выехать из дома и закупиться, но сначала придумать из остатков что-то полезное и съестное, что будет ой как не просто. Остается готовить только бутерброды, но нужно зелени побольше положить: так и сочнее и полезнее. Заодно лекарства купить. ООН уже успел составить мысленную сводку по всем тем препаратам, которые им предстоит взять, а Союзу еще и пить регулярно, и невольно становится его жалко. Но главное – здоровье, а с остальным можно и потерпеть.       Нож скользит по доске. Готовка доведена до автоматизма, поэтому есть время поразмышлять о грядущих планах. ООН даже не слышит, что вокруг происходит. Не слышит мерных шагов, открывающегося крана, попытки нацепить на себя тапочки и шарканье по полу. Всей той прелести утра он не слышит, занятый готовкой. Приходит в себя лишь чувствуя прикосновение. Взгляд падает вниз, а большие руки обхватили его вокруг талии и обнимают:       — Я тебе доброе утро, а ты не слышишь, – тихо замечает СССР, отстраняясь, заглядывая на доску через плечо, - так готовкой занят?       — А, Доброе утро! Да, совсем с готовкой связь с реальностью потерял, - он слегка усмехается. Он ведь правда не обратил даже внимание на то, что коммунист встал.       — Нужно в город поехать. Вы со мной? – понимает, что сам бы оставил Союза сидеть дома и лечиться, но, если так сделает, увидит, как тот, глазами полной вселенской печали смотрит в окна, вглядываясь в просторы. Нет, ООН не переживет.       — Еще спрашиваешь, конечно. Надо будет после завтрака машину отогреть, – не успевает досказать Союз, как организация поворачивается к нему, вопрощая:       — А она здесь проедет?       — Ты думаешь, что здесь один выезд, через чащу? – он смеется:       — О нет, брат, тут еще тропа есть, там проедем. Там даже до трассы доберемся быстрее.       ООН усмехается, но незаметно. Брат. После их приключений, которые не то, что ни в одном фильме не показали бы, даже в книге не напечатали, он называет его братом. Есть в этом что-то. Что-то завораживающее, но одновременно настолько забавное. Сковородка шипит, когда на нее отправляются гренки. Организация смотрит внимательно на процесс готовки – главное ничего не упустить, а то пережаренное Союзу нельзя. СССР в свою очередь деловито, по-домашнему подходит к радио и настраивает какую-то из волн. ООН не так хорошо распознает слова русских песен, но слышит: «но точно знаю, что вернусь, пусть даже…»* - отвлекается на то, чтобы положить хлеб на тарелки. Когда кладет овощи на хлеб, то слышит: «Встреча в пути – на повороте трудном, Встреча в пути – на перекрестке людном…»*. Он заваривает чай, когда слышит Цоя* – когда общаешься с Союзом этот голос не узнать невозможно.       — Я даже песни узнаю, – замечает Организация, наконец-то поставив завтрак на стол. Гренки так и дымились, казались обжигающе горячими, но вид яркого красного кольца помидора скрашивал картинку, еще и охлаждал. ООН налил им чай, только сделал коммунисту чай с молоком и специями: когда он последний раз выбирался в город пару дней назад, он решил попробовать делать молочные чаи для Союза, для профилактики. А СССР все нравится на столе, даже щурится от удовольствия, как кот. Хоть все и сравнивали мужчину с медведем, но для него это всегда был большой рыжий кот. ***       — Вы посидите здесь, я пока в гараж пойду. В машину не сяду, только обогрею! – обещает парень, накидывая на себя курточку.       — Смотри мне! Чтобы ни царапинки! – кричит Союз, как думает в след, но…         Не тут-то было. ООН пытается открыть входную дверь, но она не поддается. Что-то тяжелое и плотное мешает. Навряд ли там кто-то стоит, но что может мешать то? Организация наваливается сильнее, предпринимает еще одну попытку. Кряхтит, но дверь как стояла, так и стоит.       — Что у тебя случилось? – спрашивает СССР из дверного проема.       — Дверь не открывается, – говорит ООН, продолжая предпринимать тщетные попытки для открытия двери. Она будто нарочно не поддается его методам, даже не думает открываться. Союз смотрит на происходящее несколько удивленно и сам подходит к двери:       — Отойди-ка, – пытается он открыть дверь, но и у него не выходит.       — Что там такое? – тихо спрашивает ООН, не понимая, что могло случиться с дверью за ночь. Еще вчера она спокойно открывалась и закрывалась, даже не скрипела, а сегодня вытворяет такое.       — Есть запасной выход, через второй этаж, – говорит Союз, стряхивая с рук усталость. Он произвел несколько тщетных попыток, но ничего в итоге не вышло.       — А он есть? – о существовании второго этажа ООН слышит впервые, смотрит на СССР удивленно. Коммунист усмехается и протягивает свою крепкую руку Организации:       — Пойдем, покажу, – говорит мужчина, сам руку берет и идет куда-то вглубь коридора:       — Опять тремор? – спрашивает он у ООНа, а тот лишь послушно кивает головой – ничего сделать с этим он не может, к тому же привык. Привык жить с частым дрожанием рук, уже даже не замечал, а вот Союз до сих пор привыкнуть не мог, даже если много раз видел. Правда, спасибо коммунисту, он редко акцентирует на это свое внимание.       Оказалось, что та странная дверь, которая всегда для ООН казалась подсобкой вела к лестнице: вторым этажом пользовались не часто, поэтому лестница и не бросалась в глаза. Организация заглянул в небольшую комнатку и тут же сказал:       — Мистер Союз, там пыльно. Я сам пойду. Скажите, что делать.       — Сам? – тихо спросил СССР. Видимо давно не ходил туда, но там было настолько пыльно, что ему лучше и не ходить туда в ближайшее время. Может быть, если там много помещения и оно оборудовано, ООН что-нибудь и придумает.       — Там наверху стремянка, большая. Ты перебрось ее через окно, вот ключи, - на этих словах он достал ключ из кармана, а Организация полез наверх в раздумьях.              Оказавшись наверху, он осмотрелся: две комнаты, обе из которых были спальнями. В каждой из них стояло несколько кроватей, это ООН увидел еще издалека. Но в комнату все равно придется зайти, хотя бы одну, чтобы вылезти наружу.       ООН заходит в комнату. Там стоят два больших дивана и одна односпальная кровать. Удивительно, как все дети помещались в трех комнатах: точно еще и в гостиной спали. Хоть тут и было пыльно, но не слишком грязно, даже уютно в некотором роде. Правда холодно. Видимо, трубы до верхних этажей не доходили, или просто отключили вентиль.       Организация подходит к кроватке. На ней старое постельное белье, немного пожухлое, но видимо убирать его никто и не станет. Он аккуратно садится на пыльное покрывало и смотрит в другую стену. Такая маленькая комната. Тут жило трое точно, а может и четверо. А как же личное пространство? А как же свободная от всех зона? ООН начал было задавать себе эти вопросы, но ответ всплыл достаточно быстро. Оно им почти и не нужно было. Может конечно и нужно, но им было хорошо в таких огромных кучах жить. Ведь ООН помнит маленьких сыновей и дочерей Союза. Что бы не происходило, почти всегда вместе играют, всей толпой. Некоторые уходили, прятались, старались не попадаться и отцу, и «роднышам» - до сих пор со смехом вспоминает это прозвище – но все равно проводили время вместе.              «Где их дружба теперь?» - подумал про себя ООН. Ведь даже Союза не навестили, не узнали, почему ушел. Все просто разбежались кто куда. Страшно представить, что с ними будет потом, через пару лет. Неужели совсем потеряют связи? От дружной семьи ничего не останется? Хотя ему ли их винить. Его братья и племянник даже не знают об их родстве, хотя почившие может и знали. Племянник живет, ООН иногда приглядывает за всей ситуацией, но тот пока справляется.       ООН приподнимается, но останавливается, прежде чем встать полностью. Слышит звук. Очень странный звук откуда-то со стороны подушки. Он приподнимает ее и находит… игрушку. Пластиковое лицо с большими глазами и носом, такое же пузико, пушистое тельце и огромные уши –чебурашка. СССР рассказывал немного об этом персонаже из книг и мультика, но ООН все равно помнил название, даже если выговорить просто так, вслух, ему было бы тяжело.       Он берет игрушку в руки. Она знатно потрепана: ухо держится на последних нитках, видно пух, рисунок на лице поплыл от долгого нахождения в комнате. Да и шерстка загрязнилась. Но в целом, он выглядел симпатично. Очень даже. Но главное тут явно не красота. ООН мог легко догадаться, кому из детей эта игрушка принадлежит: сам помнит, кто смотрел чебурашку каждый раз по новой, даже если смотрел до этого раз сорок, если не больше, кто засматривался на витрины с игрушками и кому игрушку все-таки купили – Россия. Это его игрушка, и ООН слишком хорошо ее помнит.        На собрании шумно. Страны толпятся, пытаются пробраться на свои места, в это же время еще и поговорить успеть о том о сем, смотрят вокруг, мешают выйти из зала всем, в том числе и ООНу. Привыкший к толпе он не торопится выходить, медленно собирает вещи, протирая за собой трибуну. «Нужно будет попросить уборщиц убрать зал» - думает он, когда кто-то хлопает его по плечу.       — Не устал сильно споры выслушивать? – ООН оборачивается и тут же улыбается.       — Мистер Союз, ну, какие это споры. Так, решение мировых моментов, ничего более. А кто это с вами? – организация замечает мальчика, стоящего за спиной СССР. Он, прижимая к себе, держал в руках игрушку, как выяснится позже, чебурашку.       — Это сын мой, Россия. Навязался на конференцию, любопытно ему, видите ли, – он слегка треплет сына по волосам.        — Пусть приходит. Ему здесь всегда рады.                ООН долго смотрит на игрушку, кладет палец на лицо и слегка улыбается. Жаль, что хозяин игрушки скорее всего никогда ее больше не увидит. Навряд ли Россия вообще приедет в этот дом. Может даже не оставит само здание, продаст или снесет. «Хотя, может что-то екнет» - думает ООН, отложив игрушку в сторону, открывает окно.       На улице так холодно, что Организация даже вздрагивает. Ветер задувает в комнату и немного снега попадает на пол, но ООН вытаскивает лестницу и перекидывает ее через окно, цепляет за гвоздики. Очень ловко придумано – сделать выход через второй этаж, но он уверен, что это не Союз придумал.       ООН держится за перила крепко и ступает осторожно. Боится. В какой-то момент останавливается и жмурится, сжав перила лестницы еще сильнее. Он видел, что внизу метр точно есть, если не два, а падать так вот спиной в снег не очень-то хочется.       — Тихо! – сам себе говорит парень, медленно спускаясь вниз. Ему есть ради кого преодолевать трудности, поэтому спуск вниз не кажется настолько страшным. Он понимает и знает, что ему нужно вызволить из дверного плена СССР, ради этого спускается на землю.       Он приземляется на плотный слой снега и подходит к тому месту, где должна быть их дверь. Ключевое слово, должна быть. Одной трети двери не видно вовсе – всю нижнюю часть закрывает толстый слой снега, успевший высыпать за ночь, хотя ООНу кажется, что снег сюда кто-то накидал. Он идет к гаражу. Машину нужно поставить на разогрев, но самое главное – нужно найти лопату. Даже если нет сил, руки кажутся слабыми откапывать дверь придется в любом случае – один он не уедет.       ООН заходит в гараж: это отдельное от всего дома помещение, такое же, как и баня, которое, правда, находится не в передней части двора. Там не так тепло, как в доме, а тем более в бане, но все еще чувствуется, что отопление сюда проходит. Он подходит к машине и ставит ее на отогрев. Союз объяснял, зачем это делается, сколько времени нужно и как аккуратно надо обходиться с ней, а организация слушал, причем вполне серьезно, старался все выполнять. Машина слишком важная часть души коммуниста, и если с ней что-то случится… ООН даже не хочет представлять, что может быть с СССР.       Найти лопату оказалось не так сложно – она лежала на очевидном месте, в углу помещения рядом с выходом. Сложнее было откапывать дорогу. Сугробы были даже выше колен, снег был мокрый, тяжелый и вязкий. Брать на лопату было непосильным трудом, таким, что даже руки заболели. Но это не беда. Пока они будут ехать в город, он успеет отдохнуть, а сейчас лучше всего расчистить дверь. ***       — А ты чего такой мокрый? – спрашивает СССР. Судя по одежде, он уже готовился к выходу, правда вот тапочки в сочетании с теплым свитером казались несколько странными.       — Вы на улицу посмотрите, мистер Союз, – говорит ООН, заходя на кухню и быстро делая несколько глотков теплого чая. Чтобы взбодриться и согреть замерзшие руки.       — Заметай, зима, заметай* – тихонько пропел коммунист, подходя к открытой двери. Нечего им нараспашку сидеть, пора и двери закрывать.       ООН постоял на кухне несколько секунд, а затем уже начал выходить из дома, но, чья-то рука притянула его обратно. Ну, как чья-то. Рука вполне известная, приятная и теплая.       — Ты такой мокрый туда не пойдешь. Простудишься же! – резонно замечает СССР смотря на прилипшие ко лбу пряди.       — Но мы же на машине…       — Ничего не знаю. Иди сушись, я поищу тебе новую одежду, – сказал Союз, аккуратно прикоснувшись к плечу ООНа. Организация поднял взгляд и не мог сдержать легкой улыбки. Хоть голос и строгий, но взгляд. О, этот взгляд. Небольшая искорка загорелась в глазах государства, и она была настолько теплой, приятной и обволакивающей, что невольно казалось, что растаешь. Это не была искорка страсти, нет, нисколько, но искорка внимания и заботы.       — Хорошо, мистер Союз. Я скоро приду, – сказал ООН, удаляясь в ванную комнату. Фен хоть и был, но ООН боялся этой приблуды – волосы он жег знатно, да и дует не слишком сильно, так что, он предпочитал не рисковать, а пользоваться полотенцами. Выходило, конечно, дольше, зато для его блонда безопаснее.       Полотенца все были такими мягкими. Союз их называл любопытным словом «махровые». ООНа это слово всегда забавляло, ни столько самим фактом его существования, как произношением. Что-то с таким большим количеством твердых согласных никак не ассоциировалось с чем-то мягким и приятным, но контраст играл на пользу. ООН долго и тщательно вытирал голову, лицо, руки и ноги – все, на что мог попасть снег, лишь бы выйти достаточно сухим. Все же в город надо поехать как можно быстрее, желательно в ближайшие 30 минут.       Когда он вышел, то волосы лишь слегка зачесал, отчего казался слегка лохматым. СССР посмотрел на него, а затем легонько потрепал по голове:       — Нашел тебе что потеплее. Удивляюсь, как ты в такой холод без пальто вышел. Да и пальто твое не слишком теплое.       — У нас разные зимы.       — Одевайся, ручное солнце. Пойдем скорее в машину, – сказал Союз, после чего удалился из комнаты. Видимо отправился в гараж. Все же машину надо вывести на дорогу, а по такому снегу это еще попробуй сделать. Но сама фраза, которую он сказал напоследок. Ручное солнце. Союз был мастером иносказательных определений, которые он ловко оборачивал в комплименты, но солнце, еще и ручное. Было в этом что-то.   ***       — Мистер Союз.       — М? – СССР внимательно следит за дорогой. Они уже минут 20 ехали по трассе, а в такие моменты коммунист казался особенно сосредоточенным. ООН же сидел тихо рядом, чуть ли не засыпая: на нем был теплый свитер, слегка колючий, но это никак не мешало, наоборот, напоминало о стране, рядом с которой едешь, сверху теплючая куртка, от которой его невольно морило. Еще и термобелье в придачу. Будто на улице -60, а не -20.       — Почему я ручное солнце?       — Смешной ты, отогреть меня пытаешься. Вот и солнце.       — Но с каких пор ручное? Но ответа так и не последовало. А к чему он? Ему незачем знать ответ. Пусть это останется маленькой тайной, которая будет у Союза в голове.       Совсем скоро ООН задремал.