Квартет

– Я не сраный гомик!       Четыре слова, за которые ему хотелось бы выбить своему четырнадцатилетнему "я" зубы. Таких слов на самом деле много, но именно эти в последнее время не выходят из его головы – как минимум из-за того, что он так и не смог придумать, как попросить за это прощения.       Они были на втором году средней школы, когда Изуку признался ему. Случайно, в пылу ссоры и драки, в небольшом закутке за школой, куда притащил задрота – чертовски романтично, да. Кацуки даже не собирался его аутить, просто был зол из-за того, что задрот как всегда ведет себя так, словно он чем-то лучше Кацуки (как ему тогда казалось). Хотел унизить, потому что в те годы мерзкой глупой версии себя образца трехлетней давности казалось особенно обидным прослыть голубым.       Ему бы было унизительно услышать это во всяком случае, отчасти потому что он уже тогда начинал чувствовать, что его привлекают парни – особенно один конкретный, тот которого он только что извалял в пыли, избил и хорошенько опалил причудой.       Только Изуку не выглядел униженным, он выглядел… пристыженным. Бакуго, разумеется, этого было мало, и он решил надавать. – Что, урод? Может быть еще и на меня глаз положил, а? – осклабился он, и застыл, захваченный врасплох вспышкой испуга и чувства вины в мшисто-зеленых глазах.       Отчетливо помнил потом, как пересохло в горле. Как тяжело стало дышать, потому что… не может быть! Не могло этого быть! Изуку должен был быть последним мазохистом и идиотом, если бы из всех людей выбрал его, Кацуки.       От растерянности обратился тогда к самой естественной своей, годами проверенной реакции – взревел, будто разъяренный зверь, хватая Деку за воротник и почти вздергивая в воздух, не обращая внимания на то, как трещит ткань. – Ты, блять, серьезно? Мало того, что ты бесполезный криповатый фрик, так ты еще и на меня нацелился, уродец? Ну?! Отвечай, бля!       Изуку отказывался смотреть ему в глаза, но лицо его уже морщилось от слез, будто он собирался расплакаться. Кацуки почувствовал вспышку жалости и отвращения одновременно, но подавил первое и заставил себя с головой окунуться во второе. – Деку… – зарычал он предупреждающе. – Считаю до одного. Три… – Прости, Каччан… – выдохнул Изуку, зажмурив глаза. – Это правда, но я бы никогда… – Конечно, ты, блять, "никогда", сволочь! – Кацуки с отвращением отбросил его от себя с таким видом, будто Изуку был заразным.       Для убедительности он даже вытер руку о ткань собственной формы. Изуку у него в ногах сжался, его тело слегка тряслось от эмоций, руки неистово терли глаза. Кацуки скривился от отвращения… по крайней мере, ему хотелось бы испытывать его сейчас.       Должен был. – Избавься от этого! – прорычал он.       Изуку поднял голову, растерянный. – Что?!       Кацуки скривился, глядя на него сверху вниз, будто на червяка. – Я сказал, избавься от этого! – Избавиться… от того, что я чувствую? – Да! Наверное! Я не знаю как! Это мерзко, понятно! Я не сраный гомик, и я не хочу, чтобы рядом со мной крутился кто-то... что-то вроде… тебя. Черт его знает, что ты там записываешь в свои тупые сталкерские блокноты. – Каччан… это же… я не могу это контролировать! – прошептал Изуку жалобно, кусая губы до крови. – Пожалуйста, я не стану тебя беспокоить! Только… не заставляй меня. Хотя бы это… оставь мне хотя бы это.       Кацуки раздраженно пнул его по ноге, заставляя скривиться от боли. – Не мои проблемы. Вырежи это из себя. Выбей, вылечись, я не знаю! Но избавься!       Веснушчатые щеки Изуку были мокрыми от слез, и в зеленых глазах отчетливо плескались боль, обида, унижение… даже отчаяние, которые заставляли самого Кацуки чувствовать себя неправильно и неудобно. Что-то внутри просилось наружу, что-то внутри кричало о том, что это неправильно, но он знал, что должен сделать то, что должен.       Деку был беспричудным уродом, которому нужно было указать его место. Кацуки должен был отделаться от него и его дурацкой нелепой влюбленности ради блага их обоих. – Ты меня понял?! – надавил он, слегка повышая голос.       Изуку с трудом сглотнул ком в горле, но в итоге всё равно кивнул.       Кацуки неприятно усмехнулся: – Верно. И даже не думай обманывать меня, понял, Деку? Потому что ты не сможешь соврать мне, даже если захочешь, – бросил он, а потом развернулся и направился прочь, оставляя задрота тихо плакать на земле.       …образ худого, скрючившегося тела, сотрясающегося от душевной боли, маленького и сломленного, потом много раз возникал перед его глазами, особенно по мере того, как их отношения налаживались, а его собственные чувства к Изуку пускали корни и расцветали у него в душе.       Испуганные и виноватые глаза – всегда, когда он замечал влюбленные нежные взгляды, которые Деку бросал на свою круглолицую подругу.       Дрожащий, напуганный… умоляющий голос всплывал в его памяти каждый раз, когда Изуку спрашивали о том, кто ему симпатичен или разговор в целом заходил о его предпочтениях. – О, мне нравятся девушки, разумеется, – смущенно, но непреклонно бормотал Изуку, пряча лицо в ладонях, но не забывал подчеркивать. – Только девушки. Никак иначе.       Твердо, не оставляя возможности для споров. – Эй, Мидо, всё хорошо! На самом деле ничего страшного, даже если бы это было не так! – как-то с успокаивающей улыбкой подскочил к нему Каминари, закидывая руку ему на плечо. – Ты же в курсе, никто из наших никого не осудит! – Я знаю, Каминари-кун, – отозвался Деку, осторожно выбираясь из его объятий, отступил на шаг, а потом неожиданно повернул голову и посмотрел прямо в глаза Кацуки, который и сам не понял, что пялился на него вот уже какое-то время. – Я знаю, что это нормально. Только не для меня.       Кацуки хотелось тошнить – было невообразимо мерзко от себя.       Хотелось плакать, потому что было чертовски больно за Деку.       Хотелось кричать, потому что было чертовски тяжело осознавать, что выбросил тогда в грязь то, что отчаянно хотел теперь вернуть.       В конце концов, он решил, оставить прошлое в прошлом. Было ясно, что Деку действительно оставил свою влюбленность далеко позади. Что толку было сейчас возвращаться к старому, рискуя причинить задроту новые раны? Как будто он уже не сделал достаточно.       Кацуки сомневался, что сможет их исцелить. И уж тем более сомневался, что Деку будет приятно узнать, насколько изменились его собственные чувства. В глубине души, возможно, даже боялся, что если откроется, Изуку бросит признание ему же в лицо: каким бы добрым и понимающим не был Деку, Кацуки поступил с ним едва ли не бесчеловечно, и задрот имел бы полное право.       Ему повезло, что Деку не поставил крест на нем и их отношениях, позволяя ему вновь стать его другом: Кацуки твердо намеревался преуспеть в этом также, как он делал в любой другой области. И как первоклассный друг, когда круглолицая сука решила разбить его другу сердце, Кацуки знал, что должен оставаться на стороне задрота – во что бы то ни стало.       Это не имело никакого отношения к тому, что какая-то мелкая, подлая часть его души чувствовала радость и облегчение от того, что Щечки в итоге оказалась настолько глупа, что позволила Изуку выскользнуть из её рук.       И как хороший друг, не мог ведь он позволить ей вернуться, верно? – Куда ты по-твоему идешь, Щечки? – прорычал он поэтому, когда поймал её пробирающейся по лестнице к четвертому этажу как-то поздно вечером, после того как ушел из комнаты Изуку.       Урарака нахмурилась, глядя на него снизу вверх – она находилась почти на пролет ниже. – С каких пор кто-то должен отчитываться перед тобой за то, где он ходит? – Не кто-то, – хмыкнул Кацуки. – Ты. До тех пор, пока я рядом, не рассчитывай, что позволю тебе приблизиться к Деку.       Девушка закатила глаза и покачала головой. Она скрестила руки на груди, слегка подбоченившись и принимая умильно воинственный вид, и задрала голову, глядя на него с вызовом. – Я думаю, это не тебе решать! – Я думаю, ты можешь катиться к черту. Изуку устал и спит, оставь его в покое.       Она недоверчиво рассмеялась. – Ты что, всю ночь собираешься тут сидеть, как курица-наседка? Что с тобой такое, Бакуго? Изображаешь из себя цепного пса? – Хорошего друга.       Она улыбнулась ему почти сочувственно: – Хорошего друга? Ты, Кацуки?       Он неприятно улыбнулся – так, как очень хорошо умел, стараясь не выдать, что она его всё-таки задела: – Именно. Не уверен, что ты имеешь понятие, что это значит. – А ты имеешь? – парировала она, слегка раздраженно, а потом покачала головой, прежде чем продолжить. – Знаешь, говорят, в людях больше всего раздражают вещи, которые мы не можем простить себе. И глядя на то, с какой ненавистью ты бросаешься на меня, я не могу не думать… – она усмехнулась, глядя ему в глаза. – Что же такого сделал с Изуку ты, Бакуго, если мой поступок приводит тебя в такую ярость?       Кацуки стиснул зубы, отказываясь отвечать: Круглолицая его подловила. Однако вопреки его ожиданиям, Очако не торжествовала – она скорее выглядела грустной и притихшей. – Я просто хотела сказать Изуку-куну, что мне жаль, что всё так получилось, - вздохнула она после небольшой паузы. – И что я бы хотела поговорить с ним. Когда он будет готов. Передай ему, пожалуйста.       Девушка не стала дожидаться ответа, развернулась и начала тихо спускаться, украдкой утирая глаза.       Кацуки дождался, пока смолкнут её шаги, прежде чем тихо опустился на лестницу. – Мне очень жаль, что всё так получилось, – прошептал он, чувствуя, как глаза начинает жечь. – Мне, блять, так чертовски жаль, Изуку.       На душе было тяжело и тошно.