Я держу тебя

– Ой, нет, Вилле, подожди, не туда мы курс взяли, – Симон неожиданно развернулся и потянул меня за собой, когда до кухни оставались считанные несколько шагов. – М? Ты куда меня потащил? – спросил я с улыбкой. – Нам в ванную. – В ванную? – мои глаза расстерянно заморгали. – Блины не в ванной пекутся, мистер Эрикссон, – пытался отшутиться я. – Раны, Вильгельм. Их все еще нужно обработать, – в его резком голосе прозвучали нотки едва сдержанного гнева. Он снова сердится. Если бы я не был таким безмозглым, то не подталкивал бы его на агрессию. Он ведь говорил, что чувствует угрызения совести, когда срывается на ком-то, не контролируя свои слова и эмоции. Я резко остановился. Симон бросил взгляд через плечо, все еще крепко держа меня за руку: – Вилле? – Я не хочу.. – еле как выговорил я. Я в действительности почувствовал себя очень некомфортно, находясь здесь. Впервые такое случилось, когда я находился рядом с любимым человеком. Иногда я просто не понимал своих эмоций и чувств, но это была совсем не тревога – мне просто захотелось в ту же секунду оказаться на другом конце света от этого дома. – Снова тревога, Вилле?.. – развернувшись, вкрадчиво спросил он. Симон опустил мою ладонь и раскрыл руки. Он всегда так делал, потому что знал, как я нуждаюсь в тактильности. Но я даже не сдвинулся с места, лишь замер, обнимая себя за плечи. Я видел, как эмоции на лице Симона менялись чуть ли не каждую секунду – от удивления до грусти. Я снова сделал что-то не так. Я всегда только и делаю, что приношу ему все новые и новые проблемы, а ведь у него их и своих достаточно. Мой обеспокоенный взгляд опустился на наши ноги, будто я так уйду от разговора, не видя его лица. – Вилле, я рядом, ладно? – в его тихом голосе слышалась улыбка. – Ты снова сердишься на меня, потому что я в очередной раз доставляю тебе кучу проблем.. – быстро пробурчал я, переминаясь с ноги на ногу. Послышался тихий вздох. Я попытался отвлечь себя от нарастающей тревоги – покусывал губы. – На тебя? – с насмешкой спросил Симон. – Вильгельм, ты стал чересчур сентиментальным. Если ты не понял, я злюсь только на себя, – возразил он с неожиданной для меня строгостью в голосе. – Я злюсь на себя, потому что ты резался, когда тебе было плохо, а я абсолютно ничего тогда не сделал. Ты понимаешь это? Прекрати уже постоянно думать, что ты обуза для меня. Это совсем не так, ты сам это хорошо понимаешь. Симон наконец закончил говорить, и в моей голове появилось множество новых мыслей. Я пытался подставить слово к слову, чтобы составить хоть какую-либо фразу, но не успел и рта открыть, как он добавил: – И прекрати кусать губы, – мягко попросив это, Симон потянулся ко мне и легонько провел большим пальцем по моим губам. – Это тоже считается нанесением себе вреда, – я поднял на него свой растерянный взгляд. Он все еще смотрел на меня так, будто я самое драгоценное сокровище в этом мире. – Я попрошу тебя больше так не делать, хорошо? Для начала – хотя бы это. Постарайся, пожалуйста. Ты и так весь в ранах, что я боюсь даже касаться тебя, а теперь еще и губы. Как я тогда смогу целовать тебя? Вот тебе и тема для размышлений, балда, чтоб не забивал голову всякой ерундой. А теперь мы идем в ванную, – он снова легонько взял меня за ладонь. Он бросил на меня взгляд, полный сожаления и, развернувшись, вновь повел меня за собой. Крепко держа меня, Симон пробурчал себе под нос: – Тебе нужно уже наконец полюбить себя. Полюбить себя. Я никогда не задумывался об этом. Для меня это всегда звучало слишком по-взрослому и слишком ответственно. Любовь к себе – не только горячая ванная и ароматные свечи рядом, я это прекрасно понимал. Все же, я плохой пример любви к себе, ведь всегда делал себе только больно, относился к своему телу плохо, мыслил лишь негативно, что и сказалось на психологическом состоянии. Но меня никто не учил этому, я просто не понимал ценности любви к себе. – Я постараюсь, Симон.. – тихо ответил я ему. Конечно, я постараюсь. Большинство дней моей жизни проходят как в тумане. Меня опустошает чувство, будто мне нигде нет места. Но, знаешь, Симон, ты заставляешь меня чувствовать себя особенным. Твои слова всегда спасают меня, и я стараюсь запомнить каждое твое хорошее слово, сказанное в мою сторону. Я каждый день сталкиваюсь с этим жестоким миром лицом к лицу, из-за чего постоянно подвергаюсь тревожному состоянию, и это так пугает. Я хотел бы просто исчезнуть, чтобы ничего не чувствовать, но ты – моя единственная причина, почему я все еще здесь. Я снова улыбаюсь, ведь ты рядом. И это именно то то, что ты для меня делаешь.

***

– Сколько уже дней этим ранам? – спросил, Симон, держа меня за тыльную сторону запястья. Он ткнул пальцем, показывая на конкретные порезы. – Кажется, чуть больше недели, а что? – бросил я, не раздумывая. Симон смирил меня строгим взглядом и продолжил: – Они плохо затягиваются, потому что ты, видимо, подхватил какую-то инфекцию. Вот на этом участке есть воспаление, видишь? Он помолчал несколько секунд, рассматривая мои руки. – Вилле, у тебя температура случайно не поднималась после этого? Не было тошноты? Голова не кружилась? – Нет.. – Это хорошо, – с явным облегчением выдохнул Симон, и я просто не смог сдержать улыбку. Так приятно, когда о тебе заботятся. Он смочил кончик марли в перекись, объясняя мне каждое свое действие, будто я ничего из этого не знал: – Мне нужно сначала обработать поверхность ран, – марля легонько коснулась моих порезов. Скривившись, я отвел взгляд от ран и посмотрел на него. Так внимательно присматривается к моим ранам. Я почувствовал, как сердце забилось сильнее. В груди снова что-то сжалось, и мне захотелось обнять его и не отпускать. – Дальше – йод, – затвердил Симон, поднимая на меня взгляд. – Все нормально? – А? Да, – только и выдал я. – Ты просто так аккуратно делаешь все это. – Отец не раз попадал в передряги, а мне после этого приходилось обрабатывать его раны, – сухо ответил Симон, нанося йод около порезов. Так безэмоционально произнес эту фразу, будто это для него ничего не значило. Говоря это, я просто хотел уйти от темы, но тут мне стало еще более неловко, поэтому я спросил: – И.. как он сейчас? – В порядке, спасибо, – он поморщил лоб. – Не будем о нем, ладно? Я хочу, чтоб хотя бы этот день для тебя прошел хорошо, поэтому думай только о блинчиках, которые мы должны вместе испечь. Я хотел было возразить, что этот день для меня с самого утра выдался хорошим, но у меня получилось лишь вздрогнуть от неожиданно сильной чесотки, которая возникла около ран. Я замолчал, не давая эмоциям брать надо мной контроль, пока он перематывал мою руку марлевой тканью. – Вот так, – одобрительно проговорил Симон. Он поднялся на цыпочки, дотягиваясь ко мне, стараясь не задеть мою руку, которую держал перед собой, и его теплые губы коснулись моего лба. – Теперь по списку блинчики.

***

– Дальше сам будешь готовить по моему рецепту или мне помогать тебе с готовкой? – спросил он у меня, пока взбивал в большой миске яйца с сахаром. – Помоги, пожалуйста. Такая простая фраза, но она так много для меня значит. Я так много хотел сказать ему этим и поблагодарить за все те радостные моменты, которые он мне подарил. Поблагодарить за моменты, где он вытаскивал меня из пропасти и опустошения. Но я просто сказал, чтобы он в очередной раз помог мне. Так было легче и спокойнее. – Хорошо, Ваше Высочество, – с еле заметной улыбкой отозвался Симон. – Не называй меня так больше, ладно? – кажется, мой голос в ту секунду дрогнул, и я опустил голову, чтобы скрыть свой обеспокоенный взгляд, который мог быстро выдать все мои переживания. Промолчав на это, Симон, подойдя ближе, лишь поправил мои волосы: – Больше не буду.. – а потом передал в руки миску. – Вечно твои волосы в глаза лезут. Они действительно не мешают тебе? Он продолжал смотреть на меня, держа между пальцами прядку моей челки, а я просто застыл на месте, сдерживая даже дыхание. Симон не задал мне вопрос «Почему не называть тебя так?», и это тронуло меня. Он просто согласился. Видимо, не хотел слышать от меня то, что и сам прекрасно понимал. Я так благодарен ему за то, что он не заставляет меня говорить о больном. Я понял, что все мои страхи и переживания отпустили меня. Надеюсь, это надолго. Я крепко обнял его одной рукой, стараясь не уронить миску со смесью. Со стороны выглядело максимально глупо, когда я попытался поставить миску на стол, все еще при этом обнимая Симона. Ему пришлось сделать несколько шагов назад, чтобы я смог наконец избавиться от посуды в моей руке. – Ты просто невыносим, честное слово, – пробурчал Симон, садясь на стол. – Ты и так сентиментален и до невозможности тактильный человек, а теперь еще и заработал невротическую потребность в любви. – Это.. плохо?.. – спросил я, отодвинувшись, держась руками за стол по бокам от него. – Нет, пока это не перейдет в крайности. Я не против поддерживать тебя в трудную минуту, но у тебя будет еще полно времени, когда меня не будет рядом, – в его голосе снова звучал тот самый беспокойный тон. – Ты должен научиться выходить из положения так, чтобы не хвататься за любой острый предмет в момент тревоги и истерики, – он переплел наши пальцы. – Прости, что говорю это так прямо.. Просто ты должен понимать, что я не всегда могу быть рядом с тобой, а ты всегда сможешь помочь себе, в отличии от других. Потому что ты – это ты. Ты есть у себя, и это важно. Следующее, что я помню – Симон обнимает меня, поглаживая по голове. Мне отчаянно захотелось выплакаться, но слез на это уже не хватало. Я едва мог дышать – с такой силой уткнулся ему в плечо. В тот миг мне стало очень жаль маленького ребенка внутри моего подсознания, который всегда требовал внимания к себе, хоть какого-то тепла и банальной ласки. Пора бы уже его отпустить. – Я буду стараться ради тебя.. – Нет, Вилле, только ради себя, – тихо ответил он, поцеловав меня в висок. – Полюбить себя, избавиться от тревожного состояния и навязчивых мыслей о вреде себе – очень непросто. Это займет довольно много времени, но я уверен, что ты справишься. Когда у меня выпадет свободная минутка, то я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе. Но ты не должен потерять себя, когда будешь наедине со своими мыслями. Просто помни, что у тебя все еще есть шанс на счастливую жизнь без всех тех проблем, которые окружают тебя сейчас, и только ты сможешь проложить к ней путь. Я лишь буду держать тебя. Я сдержанно кивнул, чтобы Симон понял, что он смог достучаться до меня. – Я люблю тебя, – тихо буркнул я, все еще слишком сильно прижимаясь к нему. Мои руки начали подрагивать из-за переизбытка разных эмоции, и я не смог понять, что конкретно сейчас чувствую. Я просто продолжал его обнимать, пока мой мозг старался переварить все, что он мне наговорил. – И я люблю тебя, Вилле. Очень люблю, – наконец ответил он, а потом добавил со смехом: – Но даже и не думай, что я не смогу тебя погонять по кухне. Ты и порог отсюда не переступишь, пока не научишься печь блины. А еще – дегустаторами этого шедевра будут мама с Сарой. Они как раз скоро должны прийти. Симон опустил свои ладони мне на плечи и, легонько отодвинув меня от стола, вновь потянулся к миске, которая через секунду уже оказалась у меня в руках. Он улыбнулся мне, когда на моем лице возникло недопонимание данной ситуации. – Они знают, что я все же ночевал, а не ушел вчера?.. – это прозвучало так жалко. Можно было подумать, что я в действительности испугался. – Они знают, что ты можешь находиться в этом доме, когда только пожелаешь, потому что ты – часть семьи. Сейчас выходные, поэтому, думаю, они и не сомневаются твоему присутствию. Мы некоторое время молчали, потому что эти слова сбили меня с толку. – Часть.. – я неожиданно запнулся. – Часть семьи? – Тебя так удивили мои слова, будто они не в курсе о наших отношениях, – улыбнувшись, он легонько потрепал меня по щеке. – Я сказал, что с кухни ты не выйдешь, пока я не увижу блинов, поэтому прошу вас, уважаемый, подогреть сковороду, а я пойду тебе за футболкой. Одежду с длинными рукавами сейчас носить не нужно.. Хотя бы здесь, ладно? – он хотел закончить сказанное с радостью в голосе, но последние слова Симон протянул, тяжело ворочая языком. – И постарайся не обжечься. Береги себя, пожалуйста. Я скоро, – бросил он напоследок, как быстрым шагом побрел из кухни в спальню. Он ушел, а я так и стоял, уставившись в стену и думая о всем том, что произошло за сегодняшнее утро. «Я очень горжусь тобой», «Я люблю тебя», «Все в порядке», «Я держу тебя», «Я рядом», «Я здесь», «Я с тобой», «Ты в безопасности» и еще очень много отрывков из его фраз крутились в моей голове. Я вспоминал каждое его касание: каждые его объятия и каждый легкий поцелуй, которые он дарил мне, чтобы я почувствовал себя лучше. Меня не покидало ощущение нереальности происходящего. Мысль о том, что кто-то на самом деле так сильно беспокоится обо мне. Я никак не мог взять в толк, что он вообще нашел во мне, но вместо этого мог назвать тысячи причин того, почему я постараюсь следовать всем его советам, которые сегодня получил от него. Мог сказать, почему я должен полюбить себя и эту жизнь. Мог назвать не менее миллиона причин, почему я люблю его. И пока я предавался размышлениями, Симон ущипнул меня за бок, издав тихий смех: – Спишь, что-ли? – Я просто.. чувствую такое облегчение? – негромко отозвался я. – Я очень рад за тебя, – ответил Симон, едва сдерживая свою улыбку. Мне нравилось, когда он так делал. Я почти всегда понимал его, и эта привычка сдерживать эмоции ничего бы от меня не скрыла. – Давай, пошли. Не могу дождаться, когда получу от тебя тумаков за свой первый неудачный блин, – не выдержал я и схватил его за ладонь. – Ну ты и дурачина, – тот час же засмеялся он, еле перебирая ногами, спеша за мной. Я никогда прежде не чувствовал себя таким счастливым, как в этом доме. Как рядом с ним и со своими мыслями, которые наконец привел в порядок. Мне еще много чего предстоит сделать, но я знаю, что всегда будет кто-то, кто протянет руку помощи. Нужно научиться любить себя таким, какой я есть, как сделал это Симон, пустив меня в свою жизнь. Научиться принимать свои грустные мысли, не срываясь на себе и окружающих. Научиться беречь себя, не поддаваясь всей буре эмоций и чувств, которые могли в любую секунду появиться у меня на душе. Все будет хорошо, и я уверен в этом. Теперь я знаю, что я – важен. Мои мысли важны. Мои чувства важны. Мои переживания важны. Важны мои достижения, как и провалы. Важны как и взлеты, так и падения. Даже если один человек верит в тебя, то можно считать, что ты уже являешься победителем. Даже если этот человек – ты сам.