Счастливое фото

Тайсаку не обольщался. Он как пёс знал свое место. Тайсаку знал что он просто все лишь замена для него. Он знал, что у Шушу есть любовь всей его жизни. Как случилось, что они с этой любовью не вместе, никто не знал, хотя слухов ходило множество. Кто-то говорил, что его любовник давно умер, кто-то - что этот любовник как-то Шушу подставил, и тот вынужден был его бросить, хоть и очень любил, да много чего говорили, Тайсаку вполуха слушал. Он только одно знал: на прикроватной тумбочке у Шушу стоит рамка с фотографией, где запечатлен он сам, очень счастливый, улыбающийся, обнимающий такого же радостного темноволосого парня. Тот другой, был очень красивый, смазливый даже. Вполне потянул бы на модель нижнего белья. Тайсаку совсем не такой, даже близко. Всю красоту, что у него была, он растерял в боях на ринге. Телом, конечно, мог похвастаться, а лицо такое, что им непослушных детишек можно пугать. Тайсаку и предположить бы даже не взялся, сколько раз ему нос ломали, сколько раз рассекали брови, разбивали губы, ломали уши. Он сам себе бойцовского пса напоминал — старого, опытного, матерого и бесконечно преданного хозяину. Тайсаку в душе не еб, что Шушу в нем нашел. Красивый же мужик, холеный, большой директор, не по статусу ему с начальником службы безопасности трахаться, а поди ж ты. Тайсаку до сих пор думает, что Шушу извращенец, потому что постоянно ловит на себе его ласкающий взгляд, потому что Шушу любит ласкать пальцами его лицо — и ушей ломаных-переломанных кончиками пальцев касается, и шрамы на губах ласкает своими губами. Смотрит задумчиво. — Красивый ты, — говорит. — Ты красивый, Тайсу. А потом взгляд на фотографию, что на тумбочке, переводит, и у него изнутри все ломается. Гораздо больнее, чем если бы ему сломали ребра на самом деле. Тайсаку всегда уважал силу и красоту, которой в его жизни всегда не хватало, поэтому он и научился распознавать ее в мелочах и ценить. Шушу был красив. И такой силой от него веяло, что Тайсаку, не задумываясь, на колени бы перед ним грохнулся и поводок бы ещё в зубах притащил, если бы тот попросил. Тайсаку бы и жизнь за него отдал, не раздумывая и не жалея ни секунды. Один хуй, жизнь без Шушу смысл бы потеряла. Не стало бы Шушу — сам бы вздернулся, долго не думая. Каждый раз Тайсаку себе напоминает, что, как ни крути, а Шушу — не его. Шушу — он того парня, что на фотографии. Тайсаку себе напоминает, что все временно и скоротечно, что нужно использовать то, что ты имеешь, и наслаждаться временем, которое ещё осталось. Тайсаку не сомневается, что наступит тот день, когда на пороге замаячит брюнет с фотографии, и тогда его забудут, поблагодарив за службу. И Тайсаку уйдет, будет всю свою оставшуюся жизнь скулить от боли, но даже не посмеет сунуться, потому что для него пиздец как важно, чтобы Шушу был счастлив, пусть даже и не с ним. Тайсаку любит, как безумный и как безумец. Жаль, что по-другому не умеет. Он привык к жестким приказам. Привык, что его не жалеют. Да он даже и не знал нихуя, что с ним как-то по-другому можно. А Шушу даром что здоровый и сильный, чуть меньше по комплекции самого Тайсаку будет, даром что жесткий начальник — на подчиненных орет так, что окна сотрясаются, — с ним, с Тайсаку, всегда удивительно нежный. Как будто Тайсаку от неосторожного движения сломаться может. Как будто он не здоровый почти сорокалетний мужик, который какой только хуйни за всю свою жизнь ни пережил, чего только ни видел. Нежит, ласкает, выцеловывает-вылизывает одному ему ведомые узоры на теле. Тайсаку так не привык, ему эти ласки как серпом по сердцу, слишком хорошо, так, что он не выдерживает. Ему безумно иногда хочется вывести Шушу. Хочется, чтоб у того планку сорвало, чтоб он отпустил себя, чтобы жестко, страстно, сильно. А Шушу за каждый случайный засос на теле извиняется. Тайсаку вот не извиняется, напротив, с каким-то извращенным удовольствием ставит метки на теле Шушу, утверждая на него свои права, хоть и временные. Ему нравится эта иллюзия обладания. Тайсаку хочет уйти. Правда хочет, потому что знает, что потом будет сложнее, больнее, невозможнее. Больше всего он боится сломаться, боится, что будет унижаться, что будет умолять не бросать его, поэтому очень хочет уйти, пока у него ещё осталась гордость, пока он ещё способен мыслить здраво. Другое дело, что уйти нихуя не получается. Тайсу едет к Шушу и каждый раз думает, что в последний. Сам себя уговаривает, что в следующий раз точно не поедет, но данное себе слово не держит. Уволиться Тайсаку пытался однажды, почти вышло. Только его заявление по собственному каким-то образом попало к Шушу. И тот в первый и последний раз на него наорал. Тайсаку и слов-то не разобрал, просто стоял и смотрел, а когда Шушу закончил свою гневную речь, бухнулся перед ним на колени и потянулся к пряжке ремня. Начальник безопасности, блять. В незапертом кабинете боссу отсасывает, как в последний раз. Тайсаку так привык к мысли, что ему однажды придется уйти, что оказывается совершенно не готовым к тому, что уйдет Шушу. Исчезнет, как не было его. Просто однажды не позвонит и не появится на работе, а на следующий день в организации появляется новый временный начальник, исполняющий обязанности. И вся жизнь Тайсаку медленно, но верно катится по пизде. Он внезапно обнаруживает, что у него куча свободного времени, и ему абсолютно нечем занять эту пустоту. Тайсаку теряет вкус к еде, алкоголю, сну, тренировкам. Тайсаку вдруг становится никаким. Ему никак. Он берет дополнительные смены на работе, чтобы чувствовать себя живым и нужным. Новый начальник тюфяк и рохля, совершенно бестолковый, даже жаль, что его безопасности ничего не угрожает. И вот Шушу объявляется через две недели, и Тайсаку с удивлением обнаруживает, что прошло не полгода, как казалось, а всего четырнадцать дней. Шушу приезжает прямо к нему домой, извиняется за то, что сорвался так неожиданно, рассказывает о проблемах в филиале, привычно гладит его лицо, и Тайсаку становится немного стыдно оттого, что он всё это время не брился, но Шушу вроде даже нравится: Колючий, — смеется он. — И как мне с тобой целоваться теперь? Тайсаку ни слова не произносит, потому что может думать только о том, что его на самом-то деле никто не бросал. — Поехали ко мне, — предлагает Шушу. — Поехали, — хрипло выдыхает Тайсаку и идет в прихожую, но Шушу ловит его за рукав и говорит: — Тайсу, а поехали ко мне насовсем? Все вещи Тайсаку умещаются в небольшой дорожной сумке. Он не сомневается ни минуты. И улыбается. Открыто, счастливо и расслабленно улыбается, когда вдруг обнаруживает возле кровати Шушу совершенно новую тумбочку, на которой стоит новая рамка. С его фотографией.