Целься мне в сердце

      — Сколько? — вырывается скомканное изо рта, и секундная стрелка на часах начинает двигаться быстрее.       Начинает спешить.       Время утекает сквозь ее пальцы, как вода, исчезает с каждым ударом сердца.       — Пятнадцать минут, — говорит Ран.       Пятнадцать. Это много или мало?       Что можно успеть за пятнадцать минут? Влюбиться, выпить чашку кофе, дойти до магазина, прокатиться на колесе обозрения — что?..       Арису просто молча смотрит на Хайтани, не скрывая злости. Она все понимает еще в тот момент, когда он входит в кабинет — читает по его лицу, и Ран ей это позволяет.       Сегодня на его лице трещины, из которых выглядывают чувство. Так странно смотреть на него, непривычно уязвимого, открытого — будто и не он вовсе.       — Мне жаль, — добавляет мягко. Не так, как обычно.       Это ее окончательно добивает.       Пора прощаться.       Арису хочет, чтобы жалкие пятнадцать минут растянулись на сотни или тысячи лет. Но она смотрит на Рана — и молчит. Слова не идут, застревают комом в горле — и ей чертовски нехорошо, ее выворачивает наизнанку, перемалывает, уничтожает чувство, что больше они не увидятся.       Она тратит последние минуты на то, чтобы запомнить Рана таким — без маски, которая на ее глазах трескается с оглушительным звоном и разлетается сотней осколков, каждый из которых находит пристанище в своем теле.       Эта мягкость в его голосе, сожаление на дне зрачков — прощальный подарок.       И ей, в отличие от Рана, не жаль.       Она была готова к этому.       — Мне не жаль, — шепчет Арису. — Веришь?       Не верю, — взглядом отвечает Ран, покрепче сжимая пистолет.

***

      — С предателями у нас разговор короткий, — сдержанно напоминает Какуче.       Плавно-вскользь бросает предостережение — посреди разговора о погоде за чашкой отвратительного кофе. Хитто чересчур наблюдательный — даже слишком. Арису напоминает себе держать ухо востро и не поддаваться панике.       Она чиста перед ними — отмыта добела снаружи. До противного скрипа, от которого дергается тело и зубы сжимаются крепче.       — Скажи лучше, где с ними обходятся хорошо.       Арису глядят на него с усмешкой.       — Верно, — соглашается он миролюбиво. Приподнимает уголки губ в слабом намеке на улыбку.       Не получается.       У всех, кто переступает порог этого здания — улыбки лживые: наигранно-радостные или же вымученные. Никто из них не помнит, каково это — улыбаться по-настоящему, так, что счастье теснится внутри и рвет грудную клетку, выходит наружу морщинками-лучиками в уголках блестящих глаз.       В этом здании у всех глаза мертвые. И Арису — не исключение.

***

      — Знакомьтесь, — безразлично говорит Санзу. — Зовут Арису. Будет работать на нас. Прошу не обижать, но если все же будете — уберите за собой.       После нетипичного представления новой сотрудницы Санзу оставляет ту в комнате с хищниками и убирается прочь. Дверь за ним громко хлопает.       Арису остается стоять неподвижно в центре комнаты. Ее ладони сложены вместе, как у истинной леди на званом ужине, только взгляд — как у давно сдохшей рыбины: мутный с остатками синего.       — Неожиданно, — хрипловатым голосом комментирует один из братьев — тот, что младший.       Он вытягивает руку вдоль спинки дивана — лицо хмурое, взгляд настороженный, неприветливый. Смотрит на Арису так, словно она у него уже в печенках сидит. Так, будто она уже своим существованием ему осточертела.       — Ран. Это Риндо, — второй проявляет некое подобие вежливости.       Фамилию не сообщает — да и нужды в ней нет. Арису знает, кто перед ней. Она знает, что нужно выказать уважение к братьям Хайтани — потому что так безопасно. Так правильно.       У любого нормального человека поджилки бы тряслись, окажись он с ними в одной комнате. Любой нормальный человек уже склонился бы, трясясь от ужаса.       Но не Арису. Она чуть склоняет голову — не потому что боится, а потому что так надо — лишних проблем быть не должно.       Арису следует трем главным правилам: не высовываться, не подставляться, не привлекать внимание.       Она нарушает их разом, когда случайно сталкивается с Раном на первом этаже: Арису беззастенчиво подслушивает разговор у кабинета Какуче, слышит тихие шаги за спиной и едва успевает отскочить в сторону. Приняв невозмутимый вид, она отряхивает несуществующие пылинки с пиджака, боясь встретиться взглядом с Хайтани.       Ран раскусывает ее на раз-два. Просто берет — и как орешек щелкает.       — Что ты здесь забыла?       — А ты не видишь?       Она бросает на него возмущенный взгляд, когда он больно хватает ее за запястье. И одновременно удивляется: подобные порывы старшему несвойственны. Это младший любит дотрагиваться до противника — цепляется, как пиявка, что не отдерешь, комкает чужую плоть пальцами и ломает кости, делая человеческое тело податливым.       Ран свои руки бережет. Брезгует. Арису смотрит, как его пальцы смыкаются на ее запястье – совсем не нежно, до неприятной ломоты; молча терпит. – Еще раз, – повторяет Ран вкрадчиво. – Что ты здесь делаешь? – Мне нельзя находиться в этом здании? – бросает она ему вызов. Апатичное выражение сменяется оскалом. Острым и пугающим. – Можно, – говорит он так, будто это от него зависит. Дает ей разрешение. – Пока нам это угодно. Терпи, – одергивает себя Арису, глядя ему в лицо. Маска – звериная, а глаза – бесстрастные. Рану откровенно плевать на то, что она тут делает. Рану откровенно плевать на все, кроме брата. Ран протирает руки антисептиком тысячу раз за день – но кожа у него все равно мягкая. Идеальная. Ран зевает, когда перезаряжает оружие. Завтракает, пока Санзу вспарывает живот очередному предателю. Прикуривает, стреляя кому-то в голову. Арису кажется, что он и не человек вовсе – прожорливая пустая бездна, в которой все исчезает. Если бы Ран был местом, он был бы Марианской впадиной. Ран мог бы сказать ей «я за тобой присматриваю». Или «я знаю, что с тобой что-то не так». Или еще кучу всего обличающего – но Рану плевать. Он отпускает ее руку и что странно – даже не морщится. Не тянется за упаковкой салфеток с антисептиком. Кто-то другой на месте Арису бы радовался. Кто-то. Но не она. Потому что это не предвещает ничего хорошего.

***

– У тебя дырка на заднице, – голос Риндо так и сочится неприязнью, когда он смотрит на ее юбку, треснувшую по шву. – Знаю. – На, прикройся, – Ран бросает ей пиджак с другого конца комнаты. Вызывает удивление на лице Риндо, испуг у Арису и недоумение у Какуче. Рану нравится шокировать публику, но в этот раз он действительно перебарщивает. – Не понял, – тихо говорит Риндо, когда они выходят из комнаты. – Что это было сейчас? – Ничего особенного, – пожимает плечами Ран. Отворачивается от внимательного взгляда младшего. Ничего особенного. В ней нет ничего особенного. Обычная девчонка – с обветренными губами, мелким шрамом на щеке, родинкой на запястье и мутными глазами. Возьми все по отдельности – ничего примечательного. Но в Арису все почему-то гармонично складывается. Подгоняется друг под друга, соединяется в привлекательную картинку. Создает ее. Цельную. Гребаный пазл. Рану не нравится собирать пазлы. Рану нравится их разрушать. Он видит несравненную красоту в уродстве. Он из тех, кому причинять боль доставляет удовольствие. Но ее – Арису – почему-то разрушать не хочется. Он не понимает, в чем причина поломки в его слаженном механизме убийцы. Рану действительно на всех наплевать. Чужие жизни и горе его не трогают. Он ничего не чувствует, замахиваясь – разве что чуточку азарта и предвкушение. Что такого может трогать внутри у него Арису, что при виде нее екает то, что давно не работает? Риндо глядит на него укоризненно. Обижается на отсутствие ответа – будет дуться до конца рабочего дня как минимум. Ран бы и рад примириться первым – но проблема в том, что он и сам не знает ответ. И искать его почему-то не хочется.

***

– Красиво, – подмечает хрипло Риндо, замирая рядом с братом. Голос у него простуженный. Ран пожимает плечами. – Ничего особенного. Только потом замечает, что смотрят они на разные вещи: Риндо – в окно, за которым алеет красными всполохами рассвет, а Ран – на Арису. – Нужно ценить мгновение, – говорит тихо младший и перед глазами Рана встает Арису с раскинутыми в разные стороны руками, а в воздухе разливается запах соленого моря. Он знает, с чего вдруг Риндо ударился в сентиментальность. Переводит взгляд на собственные ладони – моргает, потому что все еще кажется, что они грязные. Липкие. Окровавленные. Какуче умер сегодня вечером. Прямо посреди парковки. Шел Рану навстречу – и вдруг дернулся, рухнул вниз как подкошенный. Белое расцвело, как закат минутой ранее. Звуки выстрелов были громче праздничного салюта. Рана бы оглушило, будь это первая его перестрелка. Первый его труп. Первая кровь на ладонях. Но это – не первая. Даже не вторая и не третья. Ран смотрит на собственные руки без перчаток – он только работает в них, в остальное время ходит по офису без, однако сейчас почему-то хочется обтянуть кисти белой плотной тканью – будто бы она скроет призрачные следы крови. – Ты в порядке? – Риндо хмурится. – Ты был ближе всех с Какуче. – Наверное. Прекрасное слово – неопределенно-положительное. Вводящее в заблуждение. Ран часто использует его в разговорах – пусть другие додумывают. Это самое интересное – смотреть, как на лице противника сменяются эмоции, понимать тем временем, на какой исход он рассчитывает. Но даже любимые игры приедаются. Восторг от первого убийства угасает. Количество денег на счету не радует. Ощущение власти перестает вызывать сладостную дрожь. Коллеги умирают. Трупы. Трупы. Каждый день. Санзу в дальнем углу комнаты наливает себе воду из кулера, а брюки его от низа до паха забрызганы чей-то кровью. Может, предательской, может, чьей-то еще – всем без разницы, и Рану тоже – в кого всадить пулю или воткнуть нож в горло и ничего при этом не испытывать. Но при виде Арису он чувствует. Чувствует то, чего не должен в принципе. И это проблема, которая требует незамедлительного решения.

***

Майки отправляет их на задание вместе – вернее, на задание отправляется один Ран, а Арису едет с ним в качестве сопровождающей. Она ничего не понимает толком, потому что не знает деталей – он видит нервозность и страх на ее лице, когда она крутит в руках два новеньких паспорта; по документам они – молодая пара, отправившаяся в свадебное путешествие. – Мы будем жить в одном номере? – уточняет Арису спустя час молчания. – А ты как думаешь? – Думаю, да, – пристыженно отвечает она. И действительно, вопроса глупее не придумаешь. Ран думает, что для такой обычной девицы, как она, Арису слишком уж печется о своем теле. Несмотря на ее причастность к миру оружия и крови, она все же остается девушкой – наверняка ее голова забита сейчас какой-то чепухой из серии «двое оказались в номере с единственной кроватью» и романтичными бреднями. Майки вообще против нахождения представительниц прекрасного пола в числе его подчиненных – но иногда приходится уступать; ничего не поделаешь – вот для таких вот заданий требуется кто-то, кто будет держать рот на замке и сможет доложить обстановку в случае оплошности. – Это он, да? – шепотом спрашивает она во время завтрака, глядя на пожилого японца. – Твоя цель? Солнечное жаркое утро, соленый ветер ласкает щеки, небо чистое и однотонное, как синий купол – Ран умиротворенно улыбается, сидя напротив Арису за крохотным белым столиком и кивает. – И… Как ты планируешь это сделать? Это. Арису намеренно не говорит вслух слово «убийство», будто бы что-то поменяется. Смотрит на свои руки, сжимающие палочки – еда здесь просто чудесная, но аппетита нет вовсе; все вокруг кажется декорацией. – Тебе знать необязательно. – Я не буду участвовать? – она поднимает глаза от тарелки. Ран ухмыляется. – Конечно же, нет. У тебя одна задача – играть безумно влюбленную, так что улыбнись, а то люди подумают, что твой муж над тобой издевается. Улыбка – видно за версту, что фальшивая – не сходит с ее лица до самого вечера. Когда терпеть становится невмоготу, Арису идет на пляж – босые ноги утопают в нагретом за день песке, она смотрит на воду, конца и края которой не видно, и впервые за много лет ей дышится полной грудью. Ран находит ее сидящей у прибрежных камней, покрытых зеленоватым налетом водорослей – Арису в белом легком платье кажется нарисованной чьей-то умелой рукой; неземная, воздушная, удивительная. Он одергивает себя – какая же ересь; подходит к ней и слышит тихое: – Посиди со мной. – Разве я приятная для тебя компания? – срывается с губ насмешливое. В номере Арису обходит его по дуге – когда они ложатся в кровать, отодвигается в сторону, словно от прокаженного. Спит в пижаме, хотя даже ночью невыносимо душно – Ран каждый раз мысленно называет ее дурой, видя, как она стоически терпит жару. – Другой здесь все равно нет, – равнодушно бросает она и устремляет взгляд к горизонту. – Ты совсем не умеешь просить, – цокает Ран, но опускается на песок рядом. В конце концов, они играют влюбленную пару. – Хочешь поговорить о чем-то? – спрашивает. – Давай просто помолчим. Иногда это сближает ближе, чем самые жаркие разговоры, – Арису неловко натягивает платье на колени. Дура, – в сотый раз думает Ран, чувствуя глухое раздражение. Но почему-то остается сидеть рядом с ней в тишине. Арису смотрит на море, а он – на нее.