Риск

Когда вы ухаживаете за красивой девушкой час кажется секундой. Когда вы сидите на раскаленной золе, секунда кажется часом. Это и есть относительность. А. Эйнштейн Ханде Уже после пяти, я начинаю поглядывать на часы и задаюсь вопросом, действительно ли меня отшили. Я не уверена в том, что заставило меня позвонить ему, флиртовать, а затем согласиться на свидание. Может быть, это потому, что мне хочется меньше чувствовать себя ледяным монстром и больше походить на женщину. Я жива. Другие мертвы. Я жива, пока чувствую смерть. Возможно, я хочу чувствовать себя живой, учитывая, что мое время может быть ограничено. Я должна ценить каждую минуту... когда не собираю долги. Не совсем романтично думать о парне, пока нарезаешь кого-то на куски, но Керем был определенно в моих мыслях в течение трех дней, потраченных на погашение долга Бена. Не в темных местах моего разума, которые тоже зарезервированы для мести. Нет. Керем был в хороших частях, которые, как я думала, больше не существовали. Он нашел глубоко похороненный свет, будто не все добро внутри меня было уничтожено. Когда я собираюсь написать ему и узнать, все ли у него хорошо, внезапно кто-то садится в кресло передо мной, и я поднимаю глаза, чтобы встретить взгляд янтарно карего оттенка. Я могу смотреть в них весь день. Остальные части его тела тоже подходят к этим прекрасным лесам. Он ‒ это грех и удовольствие в упаковке, на которую я склонна заглядываться. ‒ Мне очень жаль, ‒ стонет он, подзывая официантку. ‒ Пробки. Мне на самом деле пришлось злоупотребить своей властью и включить огни, чтобы проехать. Моя улыбка удивляет меня каждый раз, когда он заставляет меня чувствовать ее. ‒ Все в порядке. Я просто волновалась, ‒ вру я. Я беспокоилась о нем и волновалась, что он не придёт. Его же улыбка настоящая и мгновенная, когда он видит, что я не злюсь. Появление официантки прерывает момент, но мы, как два идиота, продолжаем улыбаться друг другу. Я, честно говоря, не могу вспомнить время, когда у меня в животе так трепетало. Я была подростком, когда моя жизнь была разрушена, и иллюзия нормальности навсегда осталась в моих руках. Это самое человечное, что я чувствовала на протяжении долгого времени. И это всего лишь кофе по дороге на работу. Мы оба заказываем, и официантка уходит, окидывая его быстрым взглядом и подмигивая мне, как будто она одобряет. Не то чтобы мне было это нужно. ‒ Итак, что заставило тебя согласиться встретиться со мной? ‒ спрашивает он, по-видимому, пропуская обязательную ознакомительную часть разговора. Наверное, это мудро, так как наше время ограничено. Не говоря уже о том, что он может начать спрашивать о моей жизни, поэтому вполне безопасно общаться подобным образом. Я решила не говорить ему, что он заставляет меня чувствовать себя женщиной, тогда как я должна была стать монстром с тех пор, как меня заперли и выбросили ключ. ‒ Что заставило тебя спросить об этом? ‒ спрашиваю я его вместо ответа. Его усмешка становится шире. ‒ Ты отвлекаешь, но я бдителен. Я думал о тебе. Твоя очередь, ‒ говорит он, упершись в стол локтями. ‒ Я думала о тебе тоже. ‒ А, понятно, это жульничество. Ты не можешь просто повторять мои слова, чтобы не раскрывать больше подробностей. Это широко используемый инструмент в определении личности. ‒ Прекрати профилировать меня, ‒ говорю я с дразнящей улыбкой, но тайно надеюсь, что он действительно остановится. Что, если он увидит слишком много? О чем, черт возьми, я думаю? Это самое глупое свидание, на которое я только могла пойти. Наконец я знакомлюсь с парнем, с которым, возможно, хотела бы встречаться, и это должен быть именно такой человек, который мог увидеть всю меня? Он слишком активно изучает меня, но я держу свою улыбку на месте, надеясь, что она не кажется напряженной. Превосходно. Он продолжает ждать моей реакции, и я стараюсь думать о том, как правильно реагировать. Как нормальные женщины реагируют? Они фонтанируют эмоциями и льстят из-за его значка и навыков? Обижаются ли они на то, что он позволяет себе постоянно профилировать их, чувствуют, что он не позволит им иметь какую-либо конфиденциальность? Понятия не имею. ‒ Насколько на тебя повлиял твой личный опыт? ‒ спрашиваю я, решив не реагировать вообще и сохранить свои эмоции под маской. Он стонет, качая головой и откидываясь назад. ‒ Больше, чем я хотел бы признать. Женщины предпочитают рассказывать мне, как они себя чувствуют. И хотят от меня того же. Я пытался остановиться, но не могу. Считай это моей странной причудой. С тобой я чувствую надежду; ты, кажется, чувствуешь то же самое. Его глаза находят мои, и он действительно выглядит полным надежды. Он прав. Я делаю то же самое. Но по совершенно другим причинам. Он служит справедливости самым лучшим способом. Я служу мести так, как это предначертано. ‒ Что у тебя сейчас с личной жизнью? ‒ спрашивает он, пробуя еще раз. Как паутина с кучей мертвых жуков в ней... Опять же, не самая подходящая метафора. “Когда официантка приходит и приносит наш маленький заказ, я пытаюсь придумать хороший ответ, ожидая, пока она уйдет. ‒ Немного сухо. ‒ Ауч, ‒ говорит он, но ухмыляется. ‒ Ну, не конкретно в этот момент, ‒ говорю я, чувствуя себя глупо, и начиная снова улыбаться. ‒ Итак, расскажи мне о себе, ‒ он жестом показывает мне одну руку, а другой подносит кофе к губам. ‒ Мне двадцать шесть. Недавно в этом городе. Постоянно переезжаю. И у меня странная одержимость носками. Ты? Он хмурится, будто нехорошо себя чувствует. ‒ Ты часто переезжаешь? ‒ спрашивает он, не отвечая на вопрос. Думаю, мы играем в эту игру вдвоем. Избегаем ответов на вопросы, чтобы задать свои. ‒ Да. Я жила почти в тридцати штатах. Пускать корни было слишком скучно. Мы с родителями жили в маленьком городе, и там все обо всем знали. После их смерти стало еще хуже. Во всяком случае, я переезжаю, пытаясь найти то место, где почувствую себя дома. ‒ Удалось что-нибудь найти? ‒ спрашивает он, прочищая горло. ‒ Возможно, ‒ говорю я, пожимая плечами. Я его почти не знаю, поэтому, сказать ему, что он ‒ первый человек, что вызвал мой интерес, определенно будет слишком быстро. ‒ А твои родители... ‒ он позволяет словам повиснуть в воздухе. Кажется, будто он неохотно спрашивает то, что хочет знать. ‒ Автомобильная авария, ‒ частично лгу я, изображая улыбку. ‒ Извини, ‒ говорит он, переводя дыхание. ‒ Это было давно. Теперь о тебе, ‒ быстро говорю я, отчаянно желающая сменить тему. Он улыбается мне, но улыбка не доходит до его глаз. ‒ Мне двадцать девять. У меня есть дом в тихом местечке. Он принадлежал моему отчиму, но он оставил его мне перед смертью. Моя мать живет со своим новым мужем в Майами. Так что здесь только я. ‒ Как насчет твоего отца? ‒ я понимаю слишком поздно, что не должна так глубоко заглядывать, если не хочу, чтобы он тоже это делал. Ни у кого из нас нет шансов выговориться. Его телефон звонит, обращая на себя внимание, и он вздыхает так, что, вероятно, означает, что наша короткая и сладкая беседа закончилась. ‒ Блядь, ‒ говорит он себе под нос, заставляя мои губы дернуться. Это просто слово, но я уже начала беспокоиться о том, что он был примерным мальчиком. Он поднимает глаза, чтобы встретиться с моими. ‒ Ненавижу покидать тебя так рано, но... ‒ Все хорошо, ‒ прерываю я его, игнорируя небольшой укол разочарования. Он бросает на стол двадцатку, чего более чем достаточно, чтобы покрыть возможный счет в десять долларов. ‒ Мне действительно жаль, ‒ говорит он. Бубня слова проклятий себе под нос, он встает. Я тоже поднимаюсь и неловко мнусь, потому что не знаю, должна ли я обнять его, коснуться или помахать, как идиотка. Я машу, как идиотка. Черт. Он ухмыляется, приподнимая бровь. ‒ Я позвоню тебе позже? ‒ спрашивает он, его ухмылка превращается в мягкую улыбку. Я поглощена чувством того, что я задница, поэтому просто киваю. Я действительно боюсь открыть рот, чтобы не выглядеть еще глупее. При этом я продолжаю ему махать. Это похоже на то, что моя рука потеряла связь с мозгом, и, черт побери, все еще двигается. На этот раз, когда его телефон звонит, он поворачивается и уходит, прежде чем ответить. Я возвращаюсь на свое место, задаваясь вопросом, что планировать убийство легче, чем свидание. Мир слишком порочен.