У всех на глазах

      Мать вернулась с ночной смены неожиданно рано. Вошла в квартиру и уже не в первый раз наткнулась в прихожей на пару неопрятных детских ботинок, валявшихся на полу в разводах грязи. Сергей вышел к ней из интимного сумрака комнаты на яркий режущий свет, дежурно поцеловал — он очень любил мать — и приготовился держать оборону.       ⁃ Опять этот здесь? — Валентина Алексеевна брезгливо указала взглядом на ботинки.       ⁃ Не волнуйся, мама, мы сейчас вместе уйдем. Так уж вышло… Вчера читали, слушали пластинки, да так и засиделись допоздна. Куда он пойдет на ночь глядя?       ⁃ А Катя где? Ты же обещал ее пригласить.       ⁃ Катя дома. Ее ко мне родители не отпустили.       ⁃ Пожениться вам давно пора…       Сергея выводили из себя разговоры о женитьбе. Да, есть Катя. Восхищается им. А он снисходительно отвечает ей дружбой. Она хороший человек. А ему все равно, с кем дружить, с женщинами или мужчинами — и те, и другие для него одинаково неинтересны и бесполы.       ⁃ А ему, конечно, отпрашиваться не у кого, — продолжала высказывать Валентина Алексеевна, — у него же нет родителей.       ⁃ Да. У него нет родителей, — с подступающим раздражением Сергей подтвердил очевидное.       ⁃ Ничего удивительного, что родители отказываются от таких негодяев.       ⁃ От него не отказывались. Мать умерла у него.       ⁃ Я ходила к директрисе, узнавала, с кем ты связался. Потому и померла мамашка, что жила не по-людски и ребенка родила нежеланного.       Про отца мальчика Валентина Алексеевна ничего не сказала. Ведь и Сережа не знал своего отца, поэтому морализировать в данном вопросе было бы глупо.       ⁃ Мама, не бери грех на душу, прошу тебя.       ⁃ Это ты с ним грех на себя возьмешь. Пусть в интернат идет — не хватало еще, чтобы к нам заявилась инспекция по несовершеннолетним.       Сергей вернулся в комнату, обнял погрустневшего Юрку, погладил по шапке волос, поцеловал в щеку. Конечно, Юрка слышал весь разговор и теперь давил в себе обиду.       ⁃ Не обращай внимания. Просто мама рассердилась, что мы напачкали в прихожей.       ⁃ Не мы, а я. Я больше не буду к тебе приходить.       ⁃ Еще чего выдумал, — Сергей приподнял мальчика, усадил на подоконник и стал гладить по теплой спине, запустив руки под Юркину рубашку, которую тот минуту назад так долго, тщательно и… напрасно заправлял в школьные брюки. — Ты будешь приходить. Возражения не принимаются.       ⁃ Я тебя до добра не доведу, — Юрка тяжело вздохнул и остановил в пустоте отчужденный, рассеянный взгляд.       ⁃ А мне без тебя ничего в жизни не нужно — ни добро, ни зло, — баюкал его словами Сергей, ласково нашептывая в маленькое ухо.       ⁃ На что я тебе сдался?       ⁃ Это любовь и судьба, Василич. Ты невероятный, скоро сам поймешь, — убеждал он Юрку, наконец обратив его печальные глаза к своим и отвоевав слабую улыбку. — Пойдем, я провожу тебя в школу.       В прихожей мальчик, не глядя на Сережину мать, быстро обулся, схватил с крючка заношенное пальтишко «государственного ребенка» и стал самостоятельно открывать дверной замок.       ⁃ Хотя бы «здрасьте» нужно сказать, молодой человек.       ⁃ Забор покрасьте, — бросил Юрка через плечо и выскочил за дверь.       ⁃ Юра! Ну разве так можно! — Сергей догнал его в подъезде и не удержался сделать замечание.       ⁃ А че она несправедливо наговорила на меня?       ⁃ Какой ты гордый!       Вот уже четыре месяца, как все, что Сергей искал в жизни, о чем мечтал, сосредоточилось в одной-единственной маленькой личности. Юрка. Шестиклассник обычной советской школы-интерната. Вообще-то, по возрасту он должен был учиться в седьмом классе. Но год у него выпал, потому что Юра провел его на улице, чтобы родственники не упекли в детский дом. И все же снова поймали менты — его и нескольких его приятелей-бегунков, распределили: этого — туда, этого — сюда. Он проникся доверием к женщине, которая забирала его из детприемника. Добрая и справедливая — это видно по глазам. Ему редко выпадали по судьбе такие люди — значит, нужно дорожить. Юра решил отсидеться зимой в очередном для себя детдоме, где Валентина Николаевна была директором, — теперь вот в каком-то неведомом Акбулаке, а с наступлением тепла, думал — опять в бега. Он чувствовал, что за год окончательно измучился и выбился из сил, наголодался и промерз насквозь, желудок болит, нос уже совсем не дышит. Впереди морозы, зимы на Урале суровые. «А погибать я пока не хочу, — решительно сказал он себе, собрав волю к жизни в маленький озябший кулачок, — наверное, зачем-то я еще нужен на этой земле».       Зиму Юра перекантовался, условия были сносные. Старшие ребята, кто следил за дисциплиной, еще не были вконец озверевшими паскудами — с кем-то даже удалось подружиться и заручиться в некотором смысле взаимоподдержкой. Там же Юра заиграл в хоккей. Тренер Акан Тагаевич, муж Тазекеновой, увлек его спортом не на шутку — чтобы выбить дурь из головы. И у Юрки быстро стало получаться, укрепилось здоровье, пришла уверенность в себе. Вообще, у него ко всему проявлялись небывалые способности, а тело было ловкое и послушное и развито заметно лучше, чем у сверстников. Юра поистине восхищался своими новыми наставниками, а особенно тренером: «И пальцем ни разу не тронул, не говоря уже о… Хорошие люди. Вот бы мне таких приемных родителей», — мечтал он в своей неуютной сиротской койке перед отбоем. Так и остался Юрий Васильевич в этом детдоме на целый год. А потом руководство перевели на работу в областной центр — в Оренбург. Выпускников и самых трудных воспитанников увезли с собой, но Юрку не взяли, он к трудным не относился — вот уж некстати пришлось. И опять он остался один, брошенный.       Сережа Кузнецов в эту пору работал музыкальным руководителем в той самой оренбургской школе-интернате №2, в которую Юрку, увы, не забрали. Сергей носил в сердце дерзкую мечту — подростковая поп-группа с классным солистом. Что, в его понимании, классный солист — этого он никому не стал бы объяснять. Верил, что сердце само почует. А Юрка, прозябавший за сто с лишним километров от него, может быть, и сам еще не отдавал себе отчета в том, что подсознательно всю жизнь искал себе кого-то — если не отца, то наставника. Так бы и шли параллельно их жизни в поиске друга друга и никогда бы не пересеклись. Но нечто свыше, а может быть, сама судьба, наверное, просто от скуки решила устроить себе на забаву событие, по красоте и величию сравнимое со столкновением звезд во вселенной. Такие события происходят приблизительно раз в десять тысяч лет, и эффект получается ошеломляющий.              Так началась их история в один из дождливых осенних вечеров. Кузя хандрил и пил горькую со своим приятелем по интернату Славой Пономаревым. Когда градус в молодой крови повысился настолько, что вечер потребовал продолжения, они сдуру поехали аж за сто тридцать километров в старый Славкин детдом, тот самый — акбулакский, откуда Слава выпустился в прошлом году. Сердце томило сладкое предчувствие, тянуло на безрассудства. Взяли там несколько пацанов, сколько их удалось набить в машину, кого-то посадили на колени. Покатались по району и только с божьей помощью не разбились — Славка работал в областной станции юных техников, поэтому водилой был классным, даже пьяный. Он знал в том детдоме укромное помещение, где можно покутить без проблем и к побудке вернуть всех на места.       Пацанам предложили развлечься, выпить, подзаработать денег. Кто был не в настроении или не нуждался в деньгах — просто потусоваться. Тут все сугубо добровольно — они же не изверги какие-то. К какой категории относилось это чудо, которое наутро заворошилось возле него, Кузя как назло не помнил в упор. Проснулись они вместе на узком диване, пацан был в одежде, и, что самое интересное, они лежали валетом. Остальная компания сейчас очухивалась на полу: все вповалку, кто в чем, а кто и вовсе без ничего — какая-то неразбериха из рук и ног.       Кузя медленно вспоминал, что его пацан — а ему уже хотелось так его называть — и вчера отличался от остальных неким благородством манер и что зовут его Юра. От водки этот Юра отказался наотрез, зато курил больше всех. Но и без пойла он был весел и смешлив: не дергался, не ломался натужным смехом, а вел себя естественно и просто — и оттого был невыносимо обаятельным. У него была самая красивая улыбка — лучистая и вместе с тем щемящая в контрасте с глубокой печалью глаз. А глаза его были удивительные и синие-синие.       Юра вообще был очень красивым мальчиком, и по жестоким законам бездомной жизни ему приходилось платиться за это. Оттого его глаза обыкновенно имели жесткое и даже несколько осуждающее выражение. Но стоило проявить к нему искреннее участие, и он, хоть и недоверчиво поначалу, но благодарно и открыто отзывался на тепло, и тогда глаза его начинали светиться упоительной нежностью. Это были не глаза, а волшебный калейдоскоп.       Сережа продолжал напрягать память, чем еще его так зацепил этот пацан. Он вспомнил, что, как только все ввалились в каморку, Юра потянулся не к бутылке, а к гитаре, сам подстроил на слух… И тут Сережу озарило: он его нашел! Юра им вчера пел — блатняк и эстраду, чистенько брал все ноты, а голос у него пронимает до слез. Он нашел солиста — теперь ему стало понятно, откуда это чувство: что-то поселилось в его душе со вчерашнего вечера и шевельнулось сейчас, когда они проснулись рядом.       На самом деле на безумное предложение петь в молодежной группе Юра вчера просто буркнул безразлично: «Ну а хули бы нет?» — в надежде, что к утру они проспятся и забудут об этом. Но для Кузи это было самое важное «да» в его жизни. Самое важное — к той минуте…       Других ребят к побудке вернули в корпус. И только «будущую звезду» — как его уже в шутку окрестили — увезли с собой в Оренбург. Спиздили, в общем. Юра сел на пассажирское место рядом с водителем — он любил кататься на машине, с любопытством высовывался в окно под ветер и смеялся потом. А иногда комментировал Славке дорожные знаки. «Откуда только у него все эти познания? — удивлялся Кузя. — Как будто завтра собрался сдавать на права». На Сережины расспросы о своей до банальности жалостливой биографии Юра отвечал бойко, но без лишнего многословия. Иногда он оборачивался и поглядывал на него с таинственной улыбкой. Но затем замкнулся в себе и остаток пути был неприступный, весь в ореоле загадочности. «Ну что ж, пусть будет по-твоему», — мысленно согласился с ним Кузя и просто наслаждался сейчас тем теплым и абсолютно чистым чувством, которое вселил в него Юрка своим появлением в его жизни.       В интернате все вечера дотемна Юра проводил со Славкой на трассе для картинга, пока не наступили первые холода. Он вообще был очень рад тому, что Славка здесь. Потому что после обязательной «прописки» Кузя только лишь жестко поговорил с обидчиками, а Славка им еще и навалял для пущей убедительности, после чего они свою борзоту поумерили надолго. А с наступлением холодов залили каток, и начались ежедневные хоккейные тренировки. Юрка всегда уходил со льда самым последним, а в раздевалке еще долго беседовал с тренером, ревниво перетягивая его внимание с других ребят на себя. Одним словом, для неспортивного Кузи с его музицированием и занудной постановкой вокала Юрке почти не удавалось выкроить время.       С первых дней репетиций Сергея очень заинтересовал уникальный Юркин голос. Он отмечал, что в среднем регистре своего диапазона голос обладал несвойственной его годам мудростью. Мудрости ему придавала интересная хрипотца на фоне необычно окрашенного высокого тембра. Верхние ноты Юра брал чисто и с тем же озорным пионерским задором, что ничуть не уступал солисту Большого детского хора. Но был в его голосе особый яркий оттенок чувственности, с которым на Всесоюзное радио подростка не пропустили бы от греха подальше. Хриплости и этой отмеченной Кузей мудрости его голоса способствовали не только вечные простуды и курение с малых лет. Очевидно, что его голосовые связки уже претерпели изменения, а это значит, что половые гормоны у него пышут буйным цветом и пацан готов к познаниям. Эта томительно сладкая мысль не давала Кузе покоя и влекла к нему.       Во время репетиций они редко оставались одни. С ними почти всегда находился Славка, и рядом шныряли самопровозглашенные светотехники в лице Юркиных шустрых одноклассников. Но иногда все же Кузя подходил со спины, чтобы показать ему новую мелодию и попробовать сыграть в четыре руки, тогда его щека невольно касалась Юркиного уха. Или своей рукой он снимал с клавиш его кисть. Еще сильнее Кузю взволновало то, что Юра не сопротивлялся этому сближению. Он не проявлял ни капли недоумения или неприязни. Сам Юрка прекрасно понимал, к чему все это приведет. Но тянул время, с совсем недетским расчетом прикидывая, насколько Сережа готов был сам в него вложиться, а не только взять с него.       Сережа Юрке нравился. Во-первых, он был очень добрый и бескорыстный. Он много знал, и на все у него было свое особое мнение. Он учил его разным крутым штукам: играть на клавишах двумя руками, отстраивать звук, перепаивать всякие провода на аппаратуре. В конце концов, он был привлекательный, высокий и статный, с ним было круто идти по городу и подмигивать встречным знакомым.       Конечно, Кузя был немного придурочный. Как всякий молодой парень страстной натуры он любил похабные шуточки и всегда готов был отпустить какое-нибудь непристойное словцо. Впрочем, не он один, и ничего удивительного в этом не было. Он очень ревностно работал над каждой песней и горячо радовался, когда у них здорово получалось. Их группе Кузя придавал огромное значение, в то время как Юрка до сих пор считал это страданием херней.       Однажды, во время контрольной репетиции перед новогодним вечером, Кузя разогнал всех из каморки, чтобы не мешались, чтобы тщательнее поработать над вокалом. Юрка закончил «Зимнюю ночь». Он удивительно чисто выводил сложную мелодию, не прижимал окончания, звук у него свободно лился и летел, оставляя на слуху послевкусие. От удовольствия Кузя разомлел, откинулся на спинку стула и выдал куда-то в пространство:       ⁃ Бля, Василич, у тебя такой голос… Я хочу тебя прям здесь.       Юрка посмотрел на него, как на сумасшедшего:       ⁃ Ты че, сдурел? Там же снаружи все будет слышно.       Кузя бросил в его сторону удивленный взгляд:       ⁃ Вообще-то, я говорил образно.       Юрка покраснел до ушей. До него дошло, что он прокололся. Ему следовало бы разозлиться, но он так смутился и разволновался, что во время повторного прогона песни никак не мог вовремя вступить в такт. Тогда Кузя остановил аккомпанемент.       ⁃ Иди-ка сюда, — подозвал он.       Юрка подошел и насупился. Сергей подул ему на лицо, чтобы оно перестало быть таким багровым и приобрело свой нормальный оливковый оттенок, отчего Юркина обгрызанная челка взлетела вверх и так и осталась.       ⁃ Поговорим об этом позже. А сейчас не отвлекайся и сосредоточься. Нужно прогнать программу еще разок.       Впоследствии они не раз осуществили то, о чем в тот день Кузя так бездумно пошутил. Он сказал Юрке тогда: «Да ладно тебе, дверь закрыта изнутри, будь немного безумным. Без страсти не рождается песен. У музыкантов все идет отсюда, — и показал открытыми ладонями в область ниже живота. — Считай это частью творческого процесса». Конечно, Юрка был слегка шокирован, но что тут можно было возразить, если последние доводы он выслушивал, когда уже едва стоял на подкосившихся ногах, зажатый между Кузей и мягкой звукоизоляцией стены.              Наступил новогодний вечер. Все инструменты и аппаратура уже были заранее установлены на сцене и отстроены для живого исполнения. Подходил к концу последний номер перед выступлением новоявленной поп-группы. Музыканты переминались за сценой в ожидании своего выхода. Валентина Николаевна велела всем быть нарядными и собственноручно повязала Юре вокруг головы елочную мишуру. Дождавшись, когда она отойдет подальше, чтобы не обидеть ее, Юра посмотрелся в зеркало:       ⁃ Это че, бля, за терновый венец?       Он уже готов был снять с себя это нелепое украшение.       ⁃ Все, времени нет, выходим! — крикнул Славка.       Юру вытолкнули на сцену. Попутно он зацепился за провод, соединявший синтезатор с усилителем, и чуть не упал. Надел гитару и встал у микрофона, который теперь злорадно торчал у него перед лицом. Юрка нашел глазами в зале своих друганов — они откровенно потешались над ним и строили гримасы. «Еще мишура эта дурацкая на башке, как у Снегурочки, блядь», — раздосадованно подумал Юрка. Он беспомощно оглянулся на Кузю. Кузя моргнул ему — мол, давай, не тушуйся.       Юра проговорил в микрофон:       ⁃ Это… Выступает группа «Ласковый май», — и не смог сдержать смешок.       Юра еще раз недоуменно обернулся на Кузю, сигнализируя ему: «Что за идиотское название для девочек? Вслух звучит еще дебильнее». Но вид у Кузи был очень серьезный, как будто они выступают не в актовом зале интерната, а по меньшей мере в Кремлевском дворце съездов. Это подбодрило Юру. Он решил перенять ответственное отношение своего наставника даже к такому незначительному выступлению. В конце концов, вроде бы у них получилось что-то нормальное, и людям показать не стыдно. Кузя начал вступление. Юра обрел уверенность и, выждав нужное количество тактов, запел…       Концерт длился минут сорок. Под финальный «Тающий снег» равнодушных в зале не осталось. В создавшейся романтической атмосфере тихие девочки плакали, оторвы томно повисли на своих парнях. Пацаны смотрели на Юрку с завистью. Никто не ожидал, что новенький так хорошо поет, — прямо настоящий певец, каких по телеку показывают. Преподаватели были в полном восторге, они искренне удивились тому, что их странный, чудаковатый коллега написал эти песни сам и за такой короткий срок, да и что, в принципе, в современной эстрадной музыке можно придумать еще что-то новое и запоминающееся.       Когда новогодний вечер закончился, вся околомузыкальная тусовка вышла прогуляться на улицу, чтобы немного выветрить возбуждение, какое бывает после удачного выступления на публике. Погода была волшебная — не морозная и безветренная, шел снег и искрился под лампами фонарей. Пацаны, задиристо толкаясь и кидаясь друг в друга снежками, ушли вперед. Юрка с Кузей отстали от них. Непонятно, кто из них двоих первым замедлил шаг, но кто-то точно сделал это намеренно.       ⁃ Понравилось выступать на сцене? — спросил его Кузя.       ⁃ Сойдет. Я ведь и раньше пел под гитару, под гармонь… Правда, один. И чужие песни.       Последние слова Юра выделил. Ему льстило, что эти песни Сережа написал для него. Специально для него и ни для кого другого. Значит, для Сережи он особенный. В его музыке содержалась интимность, которая возникла между ними, и Юра ее чувствовал.       Они незаметно завернули за угол котельной и остановились под козырьком. Задрав голову, Юра молча смотрел на Сережу и ждал нового вопроса или еще чего-то. Глаза у него были загадочные и такого же изумительного темно-синего цвета, как сумрачное небо вокруг.       ⁃ Спасибо, что справился. Для меня это очень важно.       Юра невольно улыбнулся. И Кузя порывисто поцеловал его в щеку — нестерпимо захотелось отметить поцелуем его бесподобную ямочку. Прикосновение было мимолетным и легким, как редкие, крупные хлопья снега, которые плавно кружили вокруг них. Юрка не отстранился, он даже не удивился, словно давно этого ожидал. Тогда губы смело продвинулись ближе к уголку рта. И Юрка ответил — глубоким, нежным поцелуем, совсем по-взрослому. А после так на него посмотрел, что Сергея обдало жаром, по позвоночнику пошла дрожь. Пока он заново обретал дар речи, Юрка крикнул куда-то в даль:       - Пацаны, подождите меня! — и, вынырнув из-под руки, убежал к остальным.       Взгляд его невероятно красивых синих глаз даже близко нельзя было бы назвать невинным. Он умел придавать глазам такое чувственное выражение — вскинув голову, сощурившись и напустив поволоки или, наоборот, наклонив лицо и прожигая исподлобья, — что с ума можно было сойти. В другом мальчике его возраста эти повадки смотрелись бы вульгарно, отталкивающе и даже жутко, да никто бы и не смог повторить такое. А у него это получалось естественно, электризовало, притягивало. В нем сквозила его природная демоническая сущность — земных созданий, обладающих такой аурой, не бывает.       Подобная ранняя сексуальность некоторых подростков и их демоническое естество уже были однажды описаны в классической литературе. Моралисты скажут: плод больного воображения. Но этот самый Юра был юным созданием именно такой природы — непостижимым, потусторонним каким-то. Одним лишь взглядом он призывал и манил в свой глубокий омут, внешне сохраняя холодную неприступность.       Впоследствии те, кто знал его в период с тринадцати до двадцати трех лет, подтвердили бы этот феномен, если бы осмелились быть честными перед собой. В отличие от других особ мужского пола, активная фаза его сексуальной энергетики была сильно сдвинута в ранний возраст, сжата по времени едва ли не в два раза и предельно сконцентрирована — настолько, что в его присутствии все меркло, атмосфера электризовалась, люди тянулись к нему, хотели его до безумия, до истерик. Однако, как это бывает свойственно подобным юным натурам, в том прекрасном возрасте, когда зрелая мужская сексуальность обыкновенно раскрывается в полную силу, это самое необъяснимое нечто в нем преждевременно и в одночасье перегорит, погаснет, энергетические волны рассеются, глаза навсегда потеряют свое неповторимое выражение.       В новогодние каникулы Юра часто приходил к Кузе домой, мать уехала к родственникам в Медногорск. Они садились в кресло под теплый ламповый свет. Кузя ставил ему музыку или читал свои любимые отрывки из книг — как правило, Экзюпери и Крапивина. Иногда они просто пили чай и болтали. Юрка уже позволял невзначай целовать себя в плечо и шею, ловить губами ухо…       Однажды, когда Кузя чересчур увлекся рассуждениями о Вселенной, нумерологии и символичности чисел, Юрка незаметно уснул прямо у него на руках. В первую секунду Кузя даже обиделся. Но когда перенес его на кровать и поцеловал в лоб, то обнаружил, что у ребенка поднялась температура — должно быть, после недавней незначительной простуды.       Кузя потом рассказал Юре, что немного растолкал его, дал выпить воды с лимоном и уложил в постель под шерстяное одеяло. И пока Юра спал глубоким болезненным сном, просто сидел и смотрел на него. Да, он мог бы расстегнуть на нем одежду и сделать все что угодно. Но он не стал этого делать, потому что, по его словам, нарушать неприкосновенность тела, пользуясь беспомощным состоянием, нечестно. За это Юра зауважал его еще больше.       Пока Юрка спал, изящно свесив с кровати маленькую кисть, Сергей курил в кресле, изумляясь тому, как природа сотворила такую красоту. Он искренне не понимал, как ему удалось разглядеть этот маленький бриллиант в саже и пыли и впустить в жизнь чудо: тонко выточенные черты, чистая кожа, белозубая улыбка, шапка густых волос, плотная и стройная фигурка, осанка — это тем более удивительно с его-то сомнительной родословной и существованием впроголодь в невозможных для ребенка условиях. Одним словом, кровь с молоком. А точнее говоря, с вареной сгущенкой — как потом любил шутить над ним Кузя. Потому что не избалованный сладостями Юрка готов был душу отдать за сгущенное молоко. Кузя это знал и всегда покупал для него баночку, когда приглашал к себе. Чтобы потом самому же слизывать эту вареную сгущенку с его кожи, имевшей похожий оттенок и такой же сладкий для Кузи вкус.       Наутро Юрке стало легче, жар прошел. Ему потребовалось сменить пропотевшую одежду и переодеться в сухое. Кузя достал из шкафа свои вещи и подобрал ему что-то, и Юрка сознательно не спеша совершил переодевание прямо при нем — спонтанно захотелось показать ему себя, наверное, в знак благодарности. От этой картины, да и вообще от его поведения и молчаливых обещаний Кузя вспыхнул, стало тяжело дышать, как будто температура в комнате подскочила до ста градусов жары. Улыбаясь, Юрка сунул ему под нос ворох своей одежды:       ⁃ Забрать это с собой, или здесь можно постирать?       Подобные невинные и доверительные, но очень чувственные моменты сближали их неспешно, ощупью, шаг за шагом, разливая в теле сладкое, тягучее предвкушение неизбежного.       Когда в конце дня Кузя оставался дома один, все его мысли занимал Юрка. Он садился за инструмент, задумчиво и неподвижно всматривался в темное окно, в узоры изморози на стекле, за которым зимняя ночь кружила снежинками — такими же холодными и колкими, когда они одиноко неслись на ледяном ветру, безупречными, неповторимыми, готовыми растаять от тепла чьей-нибудь руки… Тогда Кузя брал первый аккорд и вкладывал в рождавшуюся мелодию ту невероятную красоту, которую таил в себе его неприкаянный Юрка, и всю силу страсти к нему. «Он услышит песню и почувствует нечто… Может быть, и не поймет всего… Хотя он у меня очень чуткий мальчик… И другие люди услышат и поймут меня», — так Кузя говорил себе.       Они общались песнями, между ними уже протянулась внутренняя ниточка диалога о том, что трудно произнести вслух. Юра видел, что Сережа, обычно такой раскованный, который за словом в карман не лезет, перед ним будто робел. Будто хотел сказать что-то и никак не мог решиться.       А когда однажды наутро Сережа принес ему наброски «Седой ночи», Юрка вообще обалдел. Сережа сказал, что на самом деле он написал две песни про ночь. А писал он всегда так, чтобы это можно было петь со сцены в их нетерпимом обществе, поэтому приходилось скрепя сердце изменять окончания слов. И вторая песня, по его мнению, в угоду нарастающей рифме лексически получилась «слишком женской», поэтому она ему не нравится и он не станет давать ее Юрке.       Накануне Юра допоздна задержался у Сережи дома. Он уже встал с кресла, собираясь уходить, но Кузя схватил его за руку, и довольно крепко.       ⁃ Юрка, не уходи. Побудь еще.       ⁃ Сегодня воспитка злая дежурит. Не могу.       Кузя резко притянул его, запрокинул голову, стал горячо целовать в шею…       ⁃ Останься!       ⁃ Ты выпил. Нет.       У Юры с детства был стойкий страх пьяных рук, совладать с которым он не мог.       ⁃ Выпил, ну и что? У меня сегодня день рождения. Останься со мной.       ⁃ День рождения? А че ты мне не сказал?       Юра сделал паузу… Замер. До него начал доходить смысл. А может, он сам вложил такой смысл под грузом своих переживаний. Но он произнес вслух:       ⁃ Я не вещь, чтобы дарить себя. Не сегодня.       ⁃ Юра, ради бога, я не это имел в виду…       Кузя испугался прозвучавших слов. Он ужаснулся тому, что его грубая несдержанность разрушит доверие между ними, которое прежде было непоколебимо под напором даже самых страстных поцелуев, порой безрассудных и изощренных до неприличия.       ⁃ Мне правда нужно идти. Все нормально, — примирительно заверил его Юра, прощаясь.       На следующий день они, как обычно, с утра порепетировали, Кузя рассказал ему про новые песни, потом они еще некоторое время бесцельно потусовались в каморке. Шли каникулы, занятий не было. В принципе, воспитанники могли заниматься чем угодно, главное, к отбою вернуться на места. Но в этот день и тут была возможность улизнуть.       Кузю все еще мучило чувство вины в том, что вчера он мог неловко нанести Юре обиду. С Юрой все было очень тонко. Хотя внешне это никак не проявлялось. И вообще он был отходчивый парень, никогда долго не дулся, если доверял человеку, с которым вышла какая-нибудь неприятность.       После обеда Кузя повез его гулять в город. Затем они прошлись по набережной, постояли на мосту над Уралом, покурили там. Кузя сводил его в тир, где Юрка с первой попытки выбил девятнадцать из двадцати, потом купил ему в киоске марки с хоккеистами — два блока. К четырем часам на город уже начали спускаться неуютные, скучные сумерки. Кузя повел его домой.       В Сережиной комнате Юра снова достал свои марки и еще раз внимательно пересмотрел их все под светом настольной лампы. Потом они устроились на разложенном диване что-нибудь почитать. За окном разыгралась метель, хотя еще пару часов назад погода не предвещала такой пурги, разве что было немного хмуро. Лампа рассеивала над кроватью золотой свет, отчего на фоне воющей за окном белой круговерти в доме стало еще уютнее.       Юра лежал безмятежно, повернувшись на бок, положив голову и ладонь Сереже на плечо, ему было хорошо и спокойно. С интересом слушая повесть, которую они читали, он молчаливо принимал и то, что Сережина рука уже оказалась у него под одеждой. Кузя гладил его под рубашкой, очерчивая пальцем акценты на плоской груди. Он уже сбился с содержания текста и читал, не вникая в суть. Его мысли давно улетели к другому вопросу: «Как его не испугать, не оскорбить снова? Ведь он все понимает. В конце концов, он взрослый парень. Он знает, что я хочу сделать». И его состояние под резинкой брюк, куда скользнула Сережина ладонь, это подтверждало. Кузя с некоторой опаской, с немым вопросом взглянул на него. Юра посмотрел в ответ невозмутимо и выжидающе. Ни секунды более не сомневаясь, Кузя убрал книгу, смело и решительно раздел его… И с бесконечным трепетом обнял Юру, оглаживая его по плечам, спине, целуя, спускаясь руками ниже, к бедрам.       Он предполагал, что у пацана, вероятнее всего, сильнейший тактильный голод. Но не ожидал, что настолько. К недостатку ласки брошенного ребенка теперь приобщились естественные позывы созревшего подростка, который уже давно искал чего-то, но до сих пор нарывался совсем не на то, в чем по-настоящему нуждался. В своих желаниях они притянулись друг к другу, как два полюса магнитов. И сейчас Юра прижимался к Сереже, направлял его, подставляясь под его ладони и губы, замирая от нежности…       Сам Юра не заставил ни о чем себя просить. И пусть он не хотел казаться слишком опытным — они этого не любят, — однако делал это хорошо, чтобы не настаивали на большем. Но Кузе от него нужно было абсолютно все. Он был уверен, что на духовном и физическом уровне они представляют собой единое целое и в их слиянии была бы полная гармония.       Юра с готовностью шел на многое. Но когда Сергей в полном нетерпении страсти ложился сверху, настойчиво раздвигая ему ноги и упираясь в него, между ними как будто падал заслон. Юрка был убежден, что, как только он позволит «все», нежная ласка пропадет и его будет ждать лишь черная пропасть принуждения и боли. Он весь сжимался, закрепощался и, словно сам того не желая, бормотал бессвязно:       ⁃ Сережа, перестань… Не надо… Иначе я уйду…       И Сергей ясно читал по его затуманенным глазам, по сладким горячим губам, жадно хватавшим воздух, что на отказ его толкали не предрассудки.       Он был из тех, кто просто утопал в мужских объятиях, совершенно млея от этого, он любил водить ладошкой по буграм его мышц, мечтая, как скоро и он сам станет таким же взрослым и сильным мужчиной. Были в Кузиной жизни такие маленькие друзья, которые получат свою быструю мальчишескую разрядку и довольные пойдут по своим мальчишеским делам. А в Юрке всегда прослеживалось стремление к человеческим отношениям, эмоциональной связи, ласке.       Но в те моменты крайней близости в глазах его Сергей замечал всполохи ужаса затравленного детеныша. Сергей никогда не спрашивал, откуда он, этот животный ужас. Эти детские трагедии не отличаются разнообразием — если не одно, так другое… Но он также видел немую просьбу помочь ему преодолеть страх и разрушить этот барьер отчуждения. И Сергей шел ему навстречу, окутывая лаской.       В одну из таких жарких, душных ночей, когда они уже перепробовали все, но продолжали снова и снова не в силах оторваться, он сказал Юре:       ⁃ Не думай ни о чем. Просто попробуй, прочувствуй… Я остановлюсь в любой момент…       Он пропустил руку под одеяло. От прикосновения прохладного крема на пальцах Юрка вздрогнул и дернулся.       ⁃ Расслабься, не стесняйся… Видишь, уже не больно, сейчас привыкнешь… Ты все чувствуешь правильно… Не бойся, мой хороший…       И видя, что он не зажимается, а, наоборот, старается что-то там для себя уловить, отчего у него то хмурится лоб, то от расслабленной улыбки проступает ямочка на щеке, Кузя решился:       ⁃ Юра, позволь мне…       Юрка резко открыл глаза. Ждал, что он скажет дальше.       ⁃ Ты согласен?.. Ответь мне, ты согласен?       Невыносимая пауза молчания… и тихое уверенное:       ⁃ Да, давай.       Вся жизнь перевернулась в этот миг для них обоих. Юрка не отвел взгляд, не абстрагировался. Он смотрел Сереже прямо в глаза своими океанами. Они медленно расширялись, рот удивленно приоткрылся… Из уголка глаза выкатилась слезинка и соскользнула по виску. Закачался потолок, задрожали ресницы, веки начали смыкаться — Юрку несло куда-то в космический простор…       Ему только нужно было убедиться, что в любящих руках это не сплошь ад и унижение. Он хотел найти для себя в этом крепкий пацанячий кайф. И он его нашел — с той же легкостью, как если бы освоил новый вид спорта или музыкальный инструмент. И тогда его понесло по этому вектору — очень стремительно и с присущей ему подростковой горячностью.       Он позволял все и в любом количестве. Хотя и начинал всегда с некоторой кажущейся флегматичностью, с молчаливо-равнодушным согласием. Однако тепловое излучение, исходившее от него, в умелых, ласковых руках превращалось в настоящий жар. И когда он отдавался полностью, он был невероятным, космическим, затягивал на свою орбиту… Кузя сходил от него с ума.       Под властью захлестнувших чувств новые песни приходили Кузе одна за другой. Без Юриного присутствия в его жизни, без этой окрыляющей музы он едва ли написал бы столько в ту пору. Они все больше репетировали, иногда где-то выступали и делали первые попытки студийной звукозаписи. Правда, в апреле своевольный и непокорный Кузнецов все-таки был уволен из интерната — к тому времени уже нашлось за что. Но работе с Юркой это пока не сильно мешало. Хотя Юре и приходилось теперь сбегать к нему с уроков, учебный год он кое-как закончил.       Наступило лето. Юрка должен был ехать на каникулы к тете в поселок. Не сказать, что его там ждали с нетерпением, но и не особо возражали, если ненадолго, конечно: он помогал водиться с маленькими сестренками, что было очень кстати в огородный сезон. Но до тетки он так и не доехал — Кузя стащил его фактически с автостанции. Юрка слонялся там на солнцепеке последние минуты перед автобусом, уже отделавшись от сопровождавшего его сотрудника интерната. Солнце палило нещадно, в воздухе висела серая дорожная пыль, хотелось пить, и ожидание длинной дороги в душном, тряском автобусе совсем удручало. Юрка скучающе подбивал кедами песок под ногами и по привычке подбирал с земли сигаретные окурки. Он сразу прятал их в карман, стараясь делать это как можно незаметнее для окружающих, — стыдно было. Но все же не погнушался набрать себе курева. Из своего несладкого опыта Юрка знал, что искать бычки на остановках — самая тема, ведь часто сигарету бросали, едва закурив, и она оставалась практически целой.       За этим незатейливым занятием Кузя его и застал. Он заранее выяснил, в котором часу отходит автобус, и появился минута в минуту, чтобы не оставлять Юрке времени для раздумий. Подкрался со спины, накрыл его глаза ладонями, Юрка нервически вздрогнул и обернулся. Он не любил таких приколов — в «инкубаторе» это не сулило ничего хорошего.       - О, привет, Кузька! Ты откуда взялся? — искренне обрадовался он.       - Я за тобой. Мама уехала в профилакторий на целый месяц, — сообщил Кузя с заговорщическим видом.       - А Катя че?       - Мы же развелись.       Юрка неожиданно рассмеялся. Кузе даже послышались в его смехе злорадные нотки коварства, хотя Юра никогда не был настроен лично против Кати и всегда хорошо о ней отзывался. И вообще он был очень добрым парнем. Но даже слабо разбираясь в их взрослых делах, он отчетливо видел, как нелеп и безнадежен был тот брак, и не упускал случая безжалостно подкалывать Кузьку на эту тему, в противоположность ей ставя себя, причем порой в совершенно бесстыжих формах, пуская в ход всю прелесть своего мальчишеского очарования.       - Значит, хата свистит?       - Свистит, — улыбнулся Кузя, уловив Юркин настрой, и подмигнул ему. — Позвоним из дома твоей тетке на работу, что-нибудь соврем. Поживешь у меня.       Тетке они наплели, что Юру оставляют в интернате помогать ухаживать за малышами, которым не к кому ехать на каникулы. Она, разумеется, заохала и забеспокоилась, что не повидается с племянником, но раз уж руководство так решило, то возражать не станет. Конечно, Юра сильнее огорчился бы, если бы она настояла приехать. Но ведь можно было вздыхать не так фальшиво? Кузя заметил тень обиды на его лице: родным он не нужен, все хотят от него отделаться… Чтобы отвлечь мальчика от грустных мыслей, Кузя предложил затею, которую придумал еще с утра, — пойти в лес с ночевкой:       - В городе духота, а в лесу свежо и речка.       - А рыбачить мы будем? — у Юрки аж глаза загорелись.       Но Кузю его предложение совсем не прельстило.       - В другой раз, малыш. И так много вещей с собой тащить.       Замысловатыми тропинками они дошли до берега. По другую сторону над рекой возвышался могучий лес, в зеркале воды отражались редкие кучевые облака и низкое солнце. Нетронутая красота природы завораживала. Они расставили палатку, принесли поленьев и хвороста, развели костер, что-то перехватили из еды. Юра разулся и убежал обследовать водоем. Иногда он наклонялся за камешками и пулял гальку по поверхности воды — у него это получалось очень здорово. Вообще, невозможно было представить себе ни одной забавы из мира детства мальчишки, чего бы Юрка не умел делать.       - Да, жалко, что у тебя удочки нет, — протянул он, подсаживаясь к костру. — Будь я сейчас в поселке, я бы уже принес своей тетке улов.       - Проживет твоя тетка и без рыбы.       «…И без тебя», — чуть не вырвалось у Кузи, когда он вспомнил, какие печальные глаза были у Юры после разговора с ней и как не утаился от них вздох облегчения в ее голосе.       - Ты лучше сам иди искупайся, рыболов.       - У меня плавок нет.       - Купайся голышом — здесь никто не увидит, про эту поляну не знает ни одна живая душа.       Поверив Кузе на слово, Юрка скинул одежду и окунулся в теплые объятия Сакмары. Он барахтался в воде не меньше получаса, расплескивая вокруг себя веселые брызги, а иногда вдруг решал поплавать серьезно и рассекал гладь воды с техничной грацией пловца, и тогда мышцы спины у него красиво вздымались над поверхностью. Кузя наблюдал за ним с берега, и сердце его готово было выпрыгнуть из груди от любви к этому пацану.       Юрка вышел из речки, щурясь в золотых лучах заката, весь сияющий улыбкой и перламутровыми каплями на загорелой коже. Безродное дитя природы…       - Э, где моя одежда?       - Я ее спрятал. Зачем она тебе?       Кузя шутливо смотрел на него, наблюдая за реакцией. Но разве Юрку можно было этим смутить? Показывая всем видом, что над ним не удастся посмеяться, он гордо вздернул подбородочек и упал на покрывало, подставив спину ласковым отблескам пламени, чтобы кожа быстрее обсохла.       Кузя перевернул поленья в костре, затем достал из сумки тетрадь, вырвал из середины листок и протянул Юре:       - Посмотри, я вчера закончил песню. Будем петь?       Пока Юра вчитывался в его каракули, хмуря брови и с трудом разбирая текст, Кузя склонился над ним, слизывая последние капли воды с торчащих лопаток и медленно продвигаясь губами ниже, к ложбинкам на пояснице… Но Юрка упрямо перевернулся на спину и с невозмутимым видом продолжил чтение. Таким уж он был своенравным — никогда не отказывал себе в удовольствии повредничать, хотя на самом деле ему просто было щекотно, когда целовали эти впадинки. Но и лежа на спине, он открывал Сереже простор для других самых откровенных ласк, а значит, он не останется в обиде.       - Ты шепчешь мне, что пока награда твой поцелуй. А голос внутренний мне кричит: «Давай, атакуй»? Я должен это петь? — и Юрка внезапно разразился безудержным смехом. Его руки задрожали и обессилили настолько, что он уронил листок себе на лицо и еще долго сотрясался всем телом в припадке беззвучного хохота. Наконец, отсмеявшись, он вернул Кузе текст и поднялся на ноги: — Нет уж, отдай кому-нибудь другому. Какому-нибудь суровому мужику — ему будет в самый раз. А я это петь не буду. И вообще, я замерз и хочу в туалет.       - Ну в таком случае туши костер, и полезли в палатку.       - Я покурю еще…       Пока Юрка с сигаретой в зубах по-пионерски тушил огонь, выкручивая бедрами вензеля, Сережа приготовил им в палатке постель из теплых пуховых одеял, чтобы не продрогнуть к утру. Через минуту они лежали, прильнув друг к другу, и только головы высунули наружу под темнеющий безмолвный купол неба — такой же огромный, как огромна была жизнь впереди. Две искры от их сигарет сливались с ансамблем проступавших на небе первых ярких звезд. Сережа курил, выдыхая клубы густого дыма в вечернюю прохладу, и думал о вечном и о Юрке. А Юрка ни о чем не думал — скосив глаза, он умело выпускал изо рта колечки, таким образом развлекаясь многогранными способностями своего одаренного горлышка, и иногда пихал Кузю в плечо с веселым возгласом: «Смотри, смотри, пока не растаяли! Видал?»       Сергей повернулся на бок и теперь грустно смотрел на Юру и размышлял о том, как быстротечно его детство, которое и так проходит у него наперекосяк, а он, тем не менее, находит в нем свои маленькие забавы и радости. Что впереди у них целое лето — одно-единственное лето в такой огромной жизни. А когда лето закончится, Юрке уже не будет тринадцати лет. Никогда больше не будет. И ничего этого уже не будет и никогда не повторится. «Никогда» — какое это страшное слово! Но таков закон жизни. И он благодарен ей за эту счастливую летнюю сказку, в которой у них пока еще все впереди. А потом неизбежно придет зло. Но и оно пройдет — время разметает все зло, боль и обиды, которые они причинят друг другу. А это лето и светлый Юркин образ в нем он навсегда сохранит в своем сердце. В сердце и в музыке. На всю жизнь.       Ощутив на себе неподвижный пристальный взгляд, Юрка обернулся:       - Ты че?       Кузя с нежностью отвел ему прядь волос со лба:       - Да так… Ничего. Полезли внутрь.       Тонкий месяц висел в темном небе над лесом и молчал об их тайне. Лес затих. И казалось, что весь мир умолк и замер, чтобы оберегать лишь их маленький хрупкий мир и любовь, у которой нет границ и нет будущего. И нет права на существование. Но она существовала — вопреки. И совершалась сейчас там, в лесной тиши, под ровное свечение звезд и ласковый рокот Сакмары.