У всех на глазах

      В то счастливое лето все дни они протусовались вместе: то у Кузи дома, то в лесу на «их» полянке, то в разных домах культуры, где Кузя работал, и еще бог знает где. А с наступлением осени начался и новый учебный год. Они решили так: если у Юрки будет сносная посещаемость, администрация не станет сильно придираться к их репетициям и чересчур тесной дружбе. Юрка вернулся в интернат.       Однажды вечером Кузя захотел навестить его и увидел, как на спортивной площадке Юрка тренируется под руководством какого-то незнакомца. Сначала он закончил отжимания, затем этот наглец отправил его на турники, хлопнув по заду, вроде как подгоняя, подбадривая. Указал ему на самый высокий турник, до которого Юрка с его-то ростом явно не смог бы допрыгнуть без посторонней помощи, поэтому он его подсадил и помогал подтягиваться, все это время поддерживая спереди за бедра. Перед лицом у него, как маятник гипнотизера, качалась волнующая наполненность Юркиных тренировочных брюк. У Кузи аж в глазах потемнело от увиденного. Болтавшийся на турнике Юрка заметил его из-за ограды, подмигнул ему и, стиснув зубы, закончил последние три повторения в подходе. Когда он спрыгивал с турника, этот неизвестно откуда взявшийся физкультурник не преминул подстраховать его, обхватив за пояс там, где задралась футболка и оголилась кожа. Наконец Юрка закончил тренировку, попрощался с мужчиной за руку и выбежал к Кузе. Физрук посмотрел ему вслед и смерил взглядом Сергея.       Сережа сразу же увел Юру подальше от этого нахала, предложил пройтись по улице и нетерпеливо спросил:       - Кто это такой?       - А, это наш новый физрук. Юрий Юрьевич – прикольно, да?       - Охуеть как символично. Нашел себе нового заступника, покуда я уволен?       - Никакого не заступника. Я и сам могу за себя постоять, – ответил Юрка, уязвленный вопросом.       - Ты заметил, как он тебя трогает? Специально послал на самую высокую перекладину, чтобы руки распускать, – ревность в Сереже так и кипела.       - Мне нужно развивать плечевой пояс. Тренер по хоккею пообещал: если я подтянусь одиннадцать раз, он поставит меня в основу на левый фланг на весь сезон. Скоро начнутся тренировки на льду… А «трогают», как ты выразился, у нас здесь всех детей. Мы привыкли. Тебе ли не знать? – и Юрка вызывающе ткнул Кузю кулаком в бок, и, несмотря на шутливость жеста, по его лицу все же скользнула тень закоренелого отвращения к поганым детдомовским порядкам.       - Почему он занимается только с тобой?       - Я самый целеустремленный. А другие пацаны ушли к девкам. Предлагаешь мне тоже идти к ним? – поддел он Кузю, испытующе глядя на него. – Да не, на самом деле нет никакого желания. Лучше на турниках позанимаюсь, чем время тратить.       На плохо освещенном участке дороги Сергей остановился и притянул его к себе:       - Так значит, он учит тебя подтягиваться? Больше он тебя ничему не учит?       - А чему меня учить? Я все умею, – бесстыдно ответил Юрка, быстро сообразив, к чему он клонит, и тут же придал глазам то демоническое выражение из-под прикрытых век, от которого все внутри пронзало током.       - Пойдем ко мне? Утром верну тебя к первому уроку, – шепотом просил Сергей, вдыхая сладкий запах его кожи и теряя голову.       - Тише, Кузь... Увидят... Если мать дома, не пойду, – замотал головой мальчик, высвобождаясь и поправляя на себе одежду. – Опять выслушивать, нет уж! А ты че зашел-то, просто так?       - Совсем забыл тебе сказать с этим физруком, – очнулся Сергей, приходя в себя, – я возвращаюсь на работу в «инкубатор». Ты рад?       Подтаяв в Сережиных объятиях, Юрка смягчился, взял его лицо в ладони, утопил тревогу в бездонной синеве своего взгляда и очень убедительно произнес:       - Конечно. Ну что ты переживаешь? Я же с тобой.       Как хотелось верить его глазам, ласкающим затаенной тихой любовью в этом теплом сентябрьском сумраке! Они сделали еще один круг по кварталу и расстались на углу, не доходя до ворот интерната. Кузя украдкой вырвал у него короткий, но чувственный поцелуй, очень надеясь, что в темноте этого никто не видел, и, еще немного помедлив, они простились. Юрка вприпрыжку добежал до дверей своего корпуса, и в последний момент Сергей заметил, как высокая тень отделилась от крыльца здания, и вслед за Юркой в дверь вошел человек.       С тяжелым сердцем Сергей вернулся домой, включил клавиши и, как это часто у него бывает, в один присест выдал нежную песенку, незатейливый мотив которой был пересыпан задорным стаккато, а в легкой летней лирике за колкими словами быстротечной ребяческой ревности сквозило беззаветное обожание.       «Как хочешь, так живи», – Сергей усмехнулся тексту, словно впервые видел его, хотя он только что собственноручно набросал эти слова на лист бумаги. «Ну да, кого я обманываю? – смеялся он над собой. – Если ты сказал «я с тобой», значит так оно и есть. И я верю тебе. Что мне еще остается делать? А песенку оставим до лучших времен, пусть полежит пока». Сколько этот физрук там работает, неделю-две? А за Юркой еще побегать надо несколько месяцев – уж это он крепко знал.       И Кузю опять накрыло с головой работой, творчеством и любовью. Новые песни у них уже были зачаты, буквально как дети, – нужно было только подарить им жизнь. Началось самое плодотворное время: за полгода они написали уйму композиций и к концу зимы осмелились выпустить самопалом полноценный альбом, который Кузя отдал в киоск звукозаписи на самостоятельное растиражирование.       В это же время начался областной детский турнир по хоккею. Дел у Юры было невпроворот. Учеба и домашние задания отошли на последний план, а то и вовсе не умещались в его графике. Важнее были дополнительные тренировки, матчи и, наряду с этим, бесконечные репетиции и посыпавшиеся приглашения на дискотеки – Сережа только и успевал распределять даты, чтобы не накладывались друг на друга. От успеха, с которым их самопальный первый альбом разлетался по советским квартирам, кружило голову. И в этом головокружении Кузя совсем потерялся и совершил непозволительное.       В один день у Юры были запланированы выступление на дискотеке и матч. Дискотека была дневная, для пятиклашек. Если постараться, он успел бы приехать ко второму периоду матча. Сегодня Юрка был как-то по-особенному хорош: пел очень выразительно, играл интонациями и вообще был на кураже. Кузя решил, что в Юре наконец-то просыпается интерес к их делу. Популярность альбома, первая статья в газете – все это стало нужно уже не только им одним. Ну а Юра на самом деле провел день в предвкушении соревнований и заряжал себя, чтобы вечером навалить сопернику не меньше пяти шайб. Два матча уже были сыграны удачно, и Юра создал себе задел, чтобы выиграть приз лучшего нападающего.       Но с Кузей у них вышло недопонимание. Он решил, если дискотека наложилась на матч, значит можно уже не торопиться, все равно не удастся приехать вовремя и настроиться на игру. Причем он самовольно согласился на это выступление, ведь расписание турнира было ему прекрасно известно заранее. Юрка рассчитывал успеть и туда, и туда, но Кузя в его оптимистичный прогноз не поверил. Юра даже помог Сереже донести инструменты до дома, понимая, что один он бы не справился, и время еще оставалось.       Но когда он собрался уйти, то обнаружил, что входная дверь закрыта не только на замок, но и на ключ. Внезапно Кузя припер его к двери, практически обездвижив. Юра принял это не всерьез, проникновенно сверлил его глазами и уговаривал открыть дверь, на его настойчивые поцелуи возвращал свои легкие и быстрые и обещал зайти сегодня позже. А Сережины руки уже шарили под одеждой – он же знал, как нужно прикасаться к своему пацану, чтобы он завелся и забыл про все на свете. Однако сейчас это не работало.       Юра испугался. Чуть не срываясь на слезы, он умолял выпустить его. Но Кузя был как не в себе. Надоедливо приставая, он говорил ему до ужаса банальные вещи:       - Никуда тебя не отпущу. Ты только мой.       У Юры аж скулы сводило от приторности его слов. Не выдержав этой пытки, он грубо сбросил с себя Сережины руки, насилу вырвался от него и заперся в ванной. Он так и просидел там до утра, ни под какими уговорами не желая открывать дверь. Кузя уже триста раз признал свою ошибку, умолял его успокоиться, клялся, что впредь всегда будет подстраивать выступления под расписание игр. Но Юра ничего не слышал, он ревел навзрыд – от обиды, от последствий, от того, насколько, оказывается, он для Кузи малозначим.       В тот день его школа проиграла, и они упустили досрочный выход из группы. Юра узнал об этом от знакомого пацана, которого случайно встретил на улице. Но пацан не сказал ему главного: о неявке на игру фанатично преданного хоккею Шатунова начали строить домыслы, припоминали, как его с Кузнецовым и раньше нередко вместе видели в городе в часы, когда у Юры должны идти занятия в школе, отмечали странности их взаимоотношений, стали сопоставлять одно с другим, даже нашелся свидетель, который видел, как вчера они с Кузнецовым зашли к нему в дом и сначала в его окне горел свет, а затем красноречиво погас. Таким образом, о том, у кого Шатунов – скорее всего, не в первый раз – проводит вечер, переходящий в ночь, стало известно далеко за пределами интерната.       По правилам хоккейной секции не явиться на матч было неслыханной дерзостью. Акан Тагаевич не разговаривал с Юрой следующие три дня и до конца турнира держал в запасе. И только когда счет был не в их пользу, он выпускал Шатунова на лед, чтобы тот спас команду от поражения и все-таки проявил себя. Ведь он знал, как усердно мальчик готовился. Но и после таких трудных матчей ему даже руки никто не пожимал. А уважением тренера Юра очень дорожил. Ненавистная скамейка запасных все же не помешала Юре стать лучшим бомбардиром, и его школа взяла на турнире первое место. Но пел он теперь, да и все остальное делал уже без огня. А когда турнир закончился, Юрка без раздумий сбежал из интерната – задолбали эти манипуляции взрослых. Взрослые – одно название! А ведут себя хуже детей. Ему необходимо было отвязаться от всех и побыть одному.       Через две недели он вернулся, получил от воспитателя дежурных пиздюлей, и потянулись серые, безрадостные будни. От Кузнецова в интернате уже избавились, а с увольнением Кузи уехал и Славка. Юра остался один на один со своими проблемами. И главные его проблемы теперь с омерзительной ухмылкой скалились в его сторону. А вскоре Юру вызвали на педкомиссию.       В кабинете директора собрались два учителя, два воспитателя и сама Валентина Николаевна. Юрка приготовился к перевоспитанию. Но внезапно в кабинет влетел еще один педагог: какое-то ЧП. То ли истерика у кого-то, то ли попытка суицида – никто ничего не понял, все убежали разбираться. Юрка остался наедине с воспитателем, которая к происшествию не проявила ни малейшего интереса. Юрка ненавидел ее всей душой, он знал, как она наслаждалась психологическим насилием над детьми. При этом перед директором она меняла личину, заискивала и оттого получала повышение и широту полномочий. И как ее до сих пор не раскусили?       Юрка сидел, понурив голову. До него донесся ледяной, издевательский тон:       - Крепко тебя отделали? Горлышко не болит? Петь-то сможешь, звезда?       Он поднял удивленное лицо и снова опустил.       – Если не откажешься от него сам, это будет продолжаться, причем в самые неожиданные для тебя моменты. Еще раз убежишь – отправишься в спецшколу. А таким, как ты, в спецшколе живыми до выпуска не дойти.       Каким таким – Юрка не понимал. Как будто он один такой.       - Позорище. Весь город только о вас и говорит. Нашел, чем выделиться. Нашей школе такая слава не нужна – и без вас проблем хватает. Сидел бы и не высовывался. Оттарабанил восемь классов – и проваливай, чтоб глаза тебя больше не видели.       Юра еще ниже опустил голову – слушать, как она нагнетает, было невозможно. Откуда только в школах берутся такие моральные садисты? Как их вообще земля носит?       - Садись, пиши. Лишение права на образование, вовлечение в распитие, превышение должностных полномочий, удержание в неволе… Они там не дураки – поймут, что к чему. С такими, как он, знаешь, что в тюрьме делают? И про кражу аппаратуры припиши в конце. Может, пощадят…       Трясущейся рукой Юра написал этот бред, за который готов был провалиться сквозь землю. Вернулась Тазекенова.       - Нервный срыв, увезли на скорой. Все обойдется. Но комиссию по Юре на сегодня придется отложить. А вы уже написали? Так быстро? Молодцы.       В спешке, не вникая, что было ей совсем несвойственно, она пробежала глазами, зацепилась за слово «кража» и подписала заявление. Затем освободила педагога, но Юру еще не отпустила, села за свой стол и заговорила строгим учительским тоном:       - Конец учебного года, мне нужно ребят выпускать. А меня вызывают по разным управлениям, спрашивают, что у нас тут творится. Юра, ты пойми, когда случается что-то из ряда вон, первым делом с должности снимают директора. А у меня вас сотня человек под опекой, и за всех я несу ответственность. Если меня уволят, кто придет на замену, что за человек? Поэтому я принимаю меры. А тебе прежде всего нужно закончить школу – это основополагающий принцип. Поиграли, и хватит! Ваша с Кузнецовым деятельность стала тебе вредить, она уже носит разрушительный для тебя характер.       Но видя, что Юра находится в совершенно раздавленном состоянии, она не выдержала, вышла из-за стола. Хотя из-за навалившихся проблем времени у нее совсем не было, она уделила Юре еще десять минут. Подсела к нему, обняла одной рукой, а в другую руку, сильную и теплую, взяла его безжизненную, вялую ладошку и начала говорить то, что хотела ему сказать, тихо и доверительно – о тех вещах, которые как будто бы касались только их двоих:       - Такое случается. Но жизнь на этом не заканчивается. Жизнь – она длинная, поверь мне, у тебя еще все будет хорошо. Запомни, никто не в праве решать за тебя и навязывать что-то. Он совсем заморочил тебе голову. Тебе это не нужно. Посмотри, какой ты мужественный! Наш лучший хоккеист! Кстати, Акан Тагаевич выписал тебе грамоту за чемпионат? – Юра слабо мотнул головой. – Нет? Ну я напомню, чтобы выписал.       Сколько таких бесед она провела за свою жизнь с мальчишками, которые прошли улицу и детдом! Смело, но осторожно подбирая слова, чтобы ни тенью смысла не заклеймить их, но говорить понятно – о том, о чем необходимо было им сказать. Юра вжимал голову в плечи все сильнее. Ему было одновременно и стыдно, и тепло от доброты и деликатности Валентины Николаевны. Он готов был заплакать и ради нее сделать все, как она просит.       - Не бойся, его не посадят. Но припугнут, чтобы перестал тебя преследовать. А ты иди, возвращайся к урокам и спокойно закончи учебный год.       Через несколько дней, пренебрегая письменным постановлением о запрете приближаться к интернату, которое он только вчера собственноручно подписал, Кузнецов снова явился в «инкубатор», выцепил взглядом Юру и заставил выйти к нему. Вид у него был надменный и злой, Юра никогда его таким не видел.       - Ко мне приходил следователь. Ты разболтал нашу тайну. Этого нельзя было делать. Что, неужели мы сами не могли между собой разобраться?       Юрка охренел от его претензий и особенно от его наивности:       - Спустись на землю, Кузь. Нет никакой тайны. Всем все ясно как божий день. Ты совсем страх потерял, вот и результат.       - Тебя спровоцировали признаться, сами они ничего бы не доказали, – настаивал Сергей. – Даже если ты все еще меня не простил… Ты написал на меня заявление, Юра. Как ты мог?       В его сузившихся глазах Юрка заметил едва ли не презрение к себе. И тогда он взорвался:       - Это тебя спровоцировали, а не меня! А ты поддался. Как ты вообще мог подумать, что я пойду на тебя заявлять? Меня заставили написать это блядское заявление, чтобы ты сам захотел порвать со мной. Потому что другие методы на тебя не подействуют, – палил Юра. – Рассказать, как заставили? Я тебе расскажу. Воспитка натравила. Раздели, поставили на колени… Восемь человек... Руки держали за спиной, голову тоже держали. Сначала надавали по лицу, а потом… ну, в общем, сам можешь догадаться. И дали ясно понять: если я не заявлю на тебя, значит мне это нравится. Вот такая у них логика. Значит для меня это не в последний раз. А я не пионер-герой, уж прости. Ты хотя бы разобрался в причинах? Нет. Тебе просто хочется упиваться тем, какой я предатель и как я тебя разочаровал.       Сергей гневно сплюнул.       - Сволочи…       - Да. Ты мне устроил такую репутацию. И мне теперь с этим жить.       - Юра, скажи честно, все, что было между нами, – ты ведь хотел этого?       - Хотел… – горько повторил Юрка. – А ты и рад. Как хотел, так и расхотел бы. Но ты не оставил мне шанса передумать. Все это было большой ошибкой.       - Я полюбил тебя, Юра. Все, что у нас было, было по любви. Не жалей об этом, – горячо убеждал его Сергей. – Я мечтал о таком, как ты. Нам суждено было встретиться.       - Опять твоя философия, Кузь... – сказал Юра разочарованно и устало. – Суждено… Предопределенность, или как там ее? Я не твоя мечта. Я же вообще не подхожу тебе. Ты все придумал. Тебя же совершенно не интересует, чего я сам хочу. «Поет, дает – че еще надо? А остальное придумаю и заставлю соответствовать», – вот как ты рассуждаешь!       - Нет, все не так…       - Все так! – настаивал Юра. – Ты даже ни на один матч ко мне не пришел, не смог переступить через себя. А мне было бы приятно, но ты об этом не думал. А когда я закрылся от тебя в ванной, что ты сделал? Напился. Охуеть как ты решаешь проблемы. И так у тебя во всем.       Кузя с горечью осознал, как долго он копил в себе все это, какую тяжесть он носил в душе. А ведь на самом деле, Юра с недетской мудростью во многом шел на уступки, чтобы угодить ему, удержать его внимание и… любовь?       - Странно, я даже не замечал этого… Теперь все будет по-другому.       Юра недоуменно усмехнулся:       - Ты что, не понимаешь? Теперь вообще ничего не будет. Петь мне нельзя, встречаться с тобой нельзя. Пиздец всему, – заключил он.       - Когда все немного успокоится, я снова приду к тебе.       - Не надо, не приходи. Даже за то, что я сейчас говорю с тобой, вечером огребу и от старшаков, и от руководства – настучат.       Кузя достал из кармана и протянул ему сигареты.       - Прости меня за все… На вот, раздай пацанам, чтобы не стучали.       - Давай, и я пошел, – холодно и равнодушно ответил Юра.       - Я приду позже. Я не позволю им решать за нас, они не смеют, – эти слова уже летели Юре в спину, но он не обернулся.       Спустя месяц Сергей снова стоял перед ограждением интерната. Солнце еще не взошло, зарево на горизонте едва брезжило, красиво подсвечивая небо розовым цветом. В полутьме он запустил маленьким камешком в окно Юркиной спальни. У них был свой ритуал – так Кузя вызывал его встречать рассвет. Однажды такой выходкой он разбил стекло в Юриной комнате. Юра тогда все взял на себя и сказал воспитателю, что стекло треснуло, когда он закрывал окно. Ох, как ему влетело, семь шкур содрали!       Кузя надеялся, что эта встреча вернет Юрке теплые воспоминания об их рассветах, придаст мужества бороться за любовь. Сначала за стеклом показалась Юркина голова, потом он выбрался из окна и спустился вниз – отнюдь не без риска для себя. Опасливо подбежал к забору. Вид у него был очень напряженный и, как показалось Кузе, будто заплаканный, хотя глаза и были сухие – похоже, что он плохо спит.       Сергей рассказал ему новости, которые касались их группы, все еще их – так хотелось верить, что все их трудности временные:       - Я еду на фестиваль, Василич. Пока без тебя, потому что тебя не отпускают. Мы пытались сделать все возможное – но нет, никаких шансов. Говорят, чтобы я оставил тебя в покое. Поедет другой пацан… Не пацан уже – парень. Полная твоя противоположность. Я просто должен был сообщить тебе об этом... для очистки совести. Хотя и не это главное.       - Кому это нужно, тот пусть и едет, – с безразличием ответил Юра.       Не выдержав более, Сергей накрыл рукой Юрины пальчики, которыми он сжимал прут ограждения, как какой-то арестант.       - Юрка, выйди ко мне.       - Нам нельзя встречаться, – ответил он глухим, холодным голосом.       - В последний раз...       - Нет.       - Дай хотя бы свою руку…       Кузя отцепил пальчики, взял его ладонь, пересеченную холодом металла, прижал к щеке, к губам, согрел.       - Сережа, не приходи сюда больше. У меня из-за этого очень большие проблемы. Прошу тебя, – молил Юра с мимолетным, неуловимым оттенком нежности в голосе.       - Скажи, как мне жить дальше?       - Я не знаю. Не задавай таких сложных вопросов, – устало ответил мальчик. – Забудь меня.       - Я не смогу.       - Летом я убегу. Вряд ли мы еще когда-нибудь увидимся, – сказал Юра обреченно.       Глаза у Кузи наполнились страхом, заметались, искали опровержение в Юриных утомленных, потухших, пустых глазах:       - Юрка, неужели все? Вот так все закончится?       Юра молчал. Он был ребенком – он не знал, что ответить. Он не знал, как школьник не знает тему, которую в их классе еще не проходили, потому что она пока слишком трудна для их возраста. Так почему от него требуют ответа, как от взрослого?       Юра сделал движение назад:       - Мне пора идти, а то опять стуканут.       Как в тумане Сергей медленно выпустил его руку и до последнего не отрывал взгляд, пока Юра не обогнул корпус и не скрылся за углом. Вдруг он снова показался из-за стены, неопределенно махнул рукой – не то прощался, не то велел ему уходить – и окончательно пропал из виду. Сергей безнадежно прождал его еще с минуту, сердце у него разрывалось, глаза нестерпимо зажгло – он развернулся и в отчаянии пошел прочь оттуда.       На следующий день он уехал на областной фестиваль – люди хотели увидеть своими глазами этот загадочный «Ласковый май». А спустя полтора месяца Кузю неожиданно заманили на работу в Москву. И он поехал, в надежде, что смена города позволит ему научиться жить без Юрки, потому что в Оренбурге это было бы невозможно, здесь все напоминало о нем: их маршруты, лес за интернатом, каждое облако над городом – всюду было его незримое присутствие.       В конце лета Тазекенова узнала о том, что Юра опять угодил в приемник-распределитель где-то на границе области. Ей позвонили по телефону, минуя все формальные протоколы. Сочувствующий женский голос сообщил, что к ним попал Шатунов:       - Да, ваш, тот самый. Он, конечно, старается держаться. Но я вижу, что у ребенка очень сильное моральное истощение. Убедительно вас прошу, заберите до суда – колония его добьет.       По горькой насмешке судьбы, когда Юру доставили в детприемник и начали оформлять, он услышал, как будто откуда-то из-под стола бубнил его собственный голос. Откуда он доносился, Юра не понимал. И это была не галлюцинация. Где-то поблизости гоняли кассету «Мая», и, кажется, не одну. От этого никуда нельзя было деться. В то лето их музыка не то чтобы постоянно где-то играла: в квартирах, автобусах, магазинах, в магнитофонах во дворах – казалось, что она просто висела в неподвижном, раскаленном на жаре летнем воздухе. Она была повсюду, стоило выйти на улицу, и она проникала через все органы чувств.       У Юры от досады пересохло во рту, и слова застряли в горле. Он старался отвечать односложно, чтобы его не узнали по голосу, и даже свое имя долго не мог из себя выдавить. Поначалу он и вовсе хотел назваться другим именем, но от растерянности так ничего и не придумал. Сотрудница распределителя непривычно быстро опросила его и отправила в санпропускник. Она сама любила песни этого дуэта и еще весной видела по телевидению сюжет про новую необычную группу из Оренбурга, по которой все начали сходить с ума. Она узнала Шатунова прежде всего по глазам. И когда мальчик стушевался от доносившейся музыки, сомнений не осталось. Женщина вспомнила его имя и номер школы-интерната, в которой он воспитывался. Она захотела помочь ребенку с наименьшими для него травмами и подняла телефонную трубку.       Тазекенова лично приехала за ним на следующий день. Она снова забирала его из детприемника, история повторялась – как в начале пути.       - Юра, я понимаю, что тебе трудно жить в интернате. Но прошу тебя, окончи восьмой класс, осталось совсем немного потерпеть. Это моя личная к тебе просьба. Потом поступишь в сельхозучилище на тракториста-машиниста. Или на кого сам захочешь. Я помогу выбить тебе общежитие, чтобы ты больше не жил у нас. Мы обещаем, что тебя пальцем не тронут. Даем тебе слово. Но и ты дай мне слово, что получишь аттестат за восемь классов, и сдержи его. Мы же с тобой друзья? – и Валентина Николаевна подала ему руку, чтобы скрепить уговор.       - Ладно, – угрюмо ответил Юрка, даже не повернув головы в ее сторону, и только небрежно сунул ей руку «на отвяжись». Больше за всю дорогу он не удостоил ее ни словом, ни взглядом.       К началу осени Кузя ненадолго вернулся домой. Как оказалось, в Москве «Ласковый май» уже вовсю гремел их с Юркой скрипучей фонограммой. А вот солиста на концертах выставляли какого угодно, но только не настоящего. Кузя, конечно, охренел от такой московской ушлости и не знал, что теперь с этим делать.       В Оренбурге он сразу навел справки, что Шатунов на месте, и немало этому удивился. В душе затрепетала надежда, что между ними не все еще кончено. В сильном волнении он направился прямиком в интернат, подошел к воротам и подозвал мальчишек, которые ошивались поблизости.       - Пацаны, найдите мне Шатунова Юру... Из восьмого класса...       - Знаем такого, – ухмыльнулись они и стали глумливо рассматривать Кузины добротные импортные шмотки.       Юрка в это время поодаль возился с малышней на детской площадке – в последнее время он предпочитал общество детворы, они еще не были такими безнадежно зачерствелыми и злыми, в отличие от старшеклассников.       Самый борзый пацан свистнул в сторону Юрки:       - Эй, петушок, хахаль твой приехал!       Мальчишки прыснули со смеху. Они висели и раскачивались на воротах, и до Кузиного слуха доносились их вульгарные пацанячьи пересуды, нарочито громкие и циничные:       - Хахаль? Это же не физрук…       - Он уж отшил физрука, ты че!       - Нифига, я вчера их видел вместе.       - Это бывший его. Композитор тот. Из Москвы вернулся.       - Охереть, сколько у него бывших…       Последовал взрыв гадкого подросткового гогота. У Кузи зачесались кулаки начистить физиономию каждому из них. Но с сожалением он понимал, что, скорее всего, в их словах велика доля правды.       - А нам привез че-нибудь? – с наглостью закоренелого ханыги обратился к Кузе один из парней.       Кузя пошарил в карманах и отдал пацанам пачку «Кэмел» и жевачку. Юрка до сих пор не обращал на них внимания, и тогда предводитель этой шпаны подбежал к нему, грубо толкнул в плечо:       - Слышь, Копченый! Оглох, что ли? Твой приехал. Из Москвы. Иди, встречай!       То, что произошло дальше, навсегда останется у Кузи в памяти. Когда счастье этой поры рассыпется в пыль, которая даже спустя годы будет хватать за горло и душить его, душить слезами, не давая сделать вдох, он с точностью до кадров сможет воспроизвести этот момент: как Юрка поднял голову, увидел его, как удивленно и жалобно дернулись его брови, как он сорвался с места и устремился к воротам, и ветер трепал его волосы. Этот Юркин бег к нему навстречу, к выходу из «инкубатора» Кузя наблюдал в тот момент, словно в замедленном воспроизведении какой-то душераздирающей сцены из кино. И он ясно понимал, что все это в последний раз – в последний раз его Юрка вот так выбегает к нему с интернатского двора, и это никогда больше не повторится, никогда в жизни.       Как ему хотелось подхватить его сейчас на руки, прижать к себе. Но нельзя.       - О господи, как ты вырос! – только и вырвалось у Кузи вполголоса.       Им еще кричали что-то похабное в спину, но вокруг словно приглушили звук и изображение пошло рябью – глаза застилали слезы, а в ушах звенела тишина. Они шли быстро и молча, пока не завернули за первый же угол, чтобы скрыться от посторонних глаз. И только тогда наконец обнялись, крепко стиснув друг друга, вжавшись телами.       Изначально Сергей шел в интернат с холодной головой и твердым намерением поговорить с Юрой конструктивно – о том, что им дальше делать с группой с учетом всех произошедших событий и открывшихся перспектив. Но сейчас, когда родной, нежный Юрка снова очутился в его объятиях после пяти долгих месяцев разлуки, когда он поднял свой пронзительный взгляд, полный мольбы и надежды, Кузя забыл напрочь все, о чем хотел говорить с ним, его забила дрожь, и он только гладил его по голове, нашептывая:       - Я не могу без тебя жить. Честно, я пытался научиться. Но ничего не получается. Я не могу без тебя… Без твоих глаз и голоса… Без твоей улыбки… Не могу… – голос его сорвался, слезы сами покатились крупными, тяжелыми каплями, и Сергей обтирал их о Юркины мягкие волосы, безотчетно осыпая поцелуями его голову.       - Я думал, ты уже не приедешь…       Много разного произошло с ним за это лето, но ни от кого Юрка не видел даже малой доли той огромной, беззаветной любви, которую дарил ему Сережа – которую он чувствовал, принимал, в которой был уверен, которая спасала и берегла его.       Сергей прижимал Юрку к себе, и от прорвавшихся слез душевные силы покидали его. Он не знал, что делать дальше. Мысли неслись в голове несвязным потоком. Остаться с ним здесь, не отдавать никому, не возвращаться… И пошли к черту все те, кто возомнил, что он будет писать для них, – пусть ищут другого идиота... Или оставить Юрку, не везти его к этим меркантильным, безнравственным людям – недоброе у него предчувствие... Поехать одному, заработать денег… Дать взятку, оформить опекунство… Усыновить... Проклятое Юркино заявление все еще лежит у следователя – не прокатит, шито белыми нитками...       Нет… Дать ему шанс! Быть рядом, вырвать его, своего доброго, ласкового мальчика, из этой грубой, черствой бездуховности. Пока еще нежна его душа, пока теплится в ней мягкий согревающий свет. Явить миру чудо! Слишком много несправедливости преподнесла ему жизнь. Пока он страдал здесь, ту любовь, которую подарил людям его чистый, звонкий голос, возвращал себе кто-то другой. А ведь Юрка, его золотой мальчик, заслуживает всего счастья в этой жизни. А сейчас он не имеет ничего.       До дома они дошли так же машинально и молча. Целовались в лифте. Верхняя губа у Юры была уже немного шершавая, с темным пушком. Но Кузя ни на секунду не сомневался в том, что все еще бесконечно любит его, уже почти взрослого. Ведь это был он. Он. И никто его не заменит. Никогда.       Они вошли в квартиру, бесшумно разулись. Кузя крикнул в кухню:       - Мама, я дома.       Затем прошли в комнату и заперли дверь на внутренний замок. Кузя предусмотрительно занес в комнату и Юрины кеды, чтобы мама не подняла шум. Свет включить не успели – Юра сразу же бросился к нему, вцепился в его ремень, требовательно расстегнул пряжку, затем быстро разделся и упал на кровать, увлекая его за собой…       Еще никогда он не был таким жарким. Бывало, он и раньше крайне быстро разгонялся, когда что-то в нем переполнялось, и он пылал так, что можно было обжечься. Но сейчас с ним творилось вообще что-то непостижимое.       Впадая едва ли не в истерику, он вынудил Сережу начать без всякой подготовки, сам помогал ему и только сбивчиво выговаривал слова в паузах между тяжелыми вздохами:       - Забери меня отсюда… Куда угодно…       - Украсть тебя снова? Тебя же объявят в розыск, – Сергей пытался успокоить его пустыми разговорами, немного притормозить, остудить.       - Я напишу заявление… Добровольно… Так можно… – ронял он в ритме слова страстным шепотом, обжигая губами ухо. – Я навсегда буду твоим… Клянусь…       Сергей гладил его по волосам, целовал лицо, его пугало Юрино состояние, близкое к полному отчаянию. А Юра цеплялся за него, и с каждым поцелуем, с каждым объятием до синяков от вжавшихся пальцев Юра все сильнее затягивал узлы, которыми навсегда привязывал его к себе.       На кухне, выронив из рук все дела, сидела мать и в оцепенении смотрела в одну точку. В Сережиной комнате раскачивалась кровать и мерно долбила в смежную с кухней стену. Дальше бежать от правды было некуда. Она подошла к серванту, налила себе сердечных капель и твердо вознамерилась ехать в Москву вместе с ними и приложить все усилия, чтобы Сережа и там не влип в проблемы с законом из-за этого проклятого мальчишки.       Дом накрыла ночь. Кузя лежал, заложив руки за голову, и думал о том, что ждет их впереди. Юрка спал у него на груди, закинув на него руку и колено. Держал. Он был спокоен и умиротворен. Грозовое облако в его душе рассеялось, так и не вылившись слезами.              На следующий день Юрка в отсутствие директора оставил на ее столе заявление: дескать, он, Шатунов Юрий Васильевич 1973 года рождения, добровольно покидает школу-интернат и уезжает в Москву, чтобы работать артистом эстрады, ответственность за свою жизнь берет на себя.       В это же время Кузя метнулся в железнодорожную кассу и достал ему билет. Свободное место осталось только в другом вагоне, но это было неважно – разберутся по ходу.       Вечером Кузя торжественно развернул перед Юрой заветный клочок бумаги:       - Василич, тебе вот-вот исполнится пятнадцать лет. Это билет на поезд Оренбург – Москва, пусть это будет мой тебе подарок. Я не знаю, счастливый это билет или несчастливый. Но нужно рискнуть – такой шанс выпадает раз в жизни.       Собрались и поехали. Юрке даже взять с собой в Москву было нечего, кроме самого себя. Дорога занимала примерно сутки. Их попутчик, молодой парень, прислушавшись к разговорам, узнал в них тот самый дуэт, от которого сейчас все балдели. У него даже была с собой кассета с самодельным вкладышем, куда он выписал по собственному разумению названия песен. На этом вкладыше Кузя черкнул ему в напутствие пару добрых слов, и Юрка, жутко смущаясь, оставил свой автограф. Он, вообще, расписывался сегодня второй раз в жизни, а первый – вчера на заявлении. Ведь он даже паспорта еще не имел. Донос на Кузю он оставил тогда без подписи. На ночь попутчик уступил мальчику свою верхнюю полку, сердечно пожелал двум талантам удачи и ушел в другой вагон.       Юра лежал наверху, смотрел в окно на убегающие вершины елей и периодически свешивал голову вниз. Они с Кузей переглядывались и улыбались друг другу вплоть до того, что беспричинно начинали давиться со смеху. Просто от счастья. Когда купе погрузилось сон, Кузя поманил его:       - Перебирайся ко мне.       Юрка показал ему фак, но уже через минуту был у него, нежный и податливый. И опять они теснились вдвоем на узком спальном месте, уютнее которого сейчас, равно как и в первую их встречу, ничего нельзя было придумать. Изогнувшись и закусив губу, Юрка уже сопел под его рукой. Сергей нашел его влажные губы и, чтобы он мог дышать ртом, накрыл их в попытке перехватить и заглушить его сладкие выдохи. На верхней полке заворочался и искусственно закашлял сосед.       Кузя едва различимо шепнул Юрке в ухо:       - Иди в туалет в конце вагона. Я приду через три минуты – откроешь мне.       И мальчик поплелся туда, стыдливо прикрываясь спереди ладошкой. Полночи они так и провели между туалетом и тамбуром – запирались вдвоем, потом шли курить, потом опять...       Но особенно Юрке нравилось самое, по его мнению, страшное место в поезде – переход между вагонами. И он тащил Кузю туда – целоваться. В просветах сцепного устройства в полу было видно, как смазанно и жутко несется под ними железнодорожное полотно. И оттого создавалось ощущение, что они парили над землей в моменте между прошлым и будущим и что в этом состоянии для них не существовало никаких угроз и преград.       Несколько раз они сталкивались с проводницами, которые сначала пугались, затем мгновенно опускали стекленеющий, ничего не видящий взгляд и быстро проходили мимо. В конце концов поездной электромеханик, совершавший обход, сделал им замечание: «Здесь нельзя ехать, зайдите в тамбур». Спорить они не стали.       Пространство тамбура заполнял врывавшийся из хлопаюших дверей ночной холод, крепкий дегтярный запах и железный грохот колес. Снова закурив, они задумчиво наблюдали в окно, как на фоне темно-синего неба меняется мрачный силуэт леса и проносятся ветвистые опоры электросетей, и понимали, что так же навсегда уходит в прошлое их прежняя жизнь. Душу охватило тревогой и очарованием перемен. Кузя обнимал мальчика со спины и забирал его тревогу себе – он чувствовал, как сильно билось под ладонью Юркино сердце.       - Волнуешься?       - Я столько дорог объездил в товарняках. А здесь спальный вагон... И билет есть. Че мне волноваться?       Кузя восхитился его гордостью и бесстрашием, но хотел добиться ответа, чтобы Юра не лукавил:       - Если все сложится, выступлений будет много, по шесть-восемь в день. И все внимание на тебя.       - Я не боюсь работы. Хуже того, что со мной было до этого, уже ничего не может быть.       В ту странную, судьбоносную ночь поспать им удалось всего пару часов. Утром поезд прибыл на станцию назначения. Вагон приветственно заливало усердное московское солнце. Не теряя времени, Юрка продрался через пассажирскую суету и первым спрыгнул с подножки на перрон Казанского вокзала города Москвы. Расправился, потянулся и улыбнулся новому городу. С первого взгляда его поразила устремленная ввысь и доминирующая над окружающими строениями гостиница «Ленинградская». С провинциальной наивностью человека, который полагает, что вся Москва примерно умещается в окрестностях Комсомольской площади, Юрка спросил восторженно:       - Мы там будем жить?       Кузя вышел следом и посмотрел, куда Юрка показывал пальцем.       - Теперь все зависит от тебя, Василич.       Юрка еще раз завороженно взглянул на башню московской высотки и двинулся на свой ориентир. Рядом с ним, счастливый и влюбленный, шагал Кузя. Пришло их время!