Мы будем вместе, ты от этого не уйдёшь!

Саманта бежала. Не в сторону дома, не к дороге, не даже к спасению — просто вперёд. Ветки хлестали по коже, оставляя тонкие кровавые следы, но боль была далека, размазана паникой. Лес становился плотнее, темнее, будто подстраивался под неё, пытаясь передавить по-своему — тьмой, звуками, шорохами. Почва была мокрой, корни — коварными, хватались за ботинки, срывая шаг. Где-то позади звучал смех. Не громкий. Не истеричный. Не человеческий. Он напоминал шёпот скальпеля по стеклу — тонкий, терпеливый, уверенный. — Са-ма-а-ан-та… — голос рассыпался на слоги, как будто кто-то пробовал её имя на вкус. — Думаешь, успеешь? Она не отвечала. Не могла. Голос разрывал темноту, проходил под кожей, бил по сердцу. Казалось, что он говорил не из-за спины — а изнутри. Она увидела свет. Фонарик. Маленький, слабый — но свет. Она бросилась к нему, споткнулась о корень и рухнула рядом с рюкзаком, откуда давно высохли глаза хозяина. Треск позади. Чёткий. Уверенный. Пеннивайз появился без предупреждения. Не выпрыгнул. Не вырос. Просто был, будто темнота решила проявить форму. Белый грим выглядел в ночи ещё мертвее, а красные линии на лице напоминали трещины на фарфоре. Он смотрел на неё, как на лягушку, которую не стоит давить сразу — пусть прыгает немного, ради забавы. — Беги, — сказал Он. — Беги ещё раз. Саманта вскочила. Второй рывок был хуже. Ноги дрожали, дыхание рвалось на клочья. Лес будто сгущался. Воздух становился вязким. Мир стеснял её, как тесный гроб. Она бежала слишком долго, чтобы думать, но слишком мало, чтобы спастись. Когда нога зацепилась за очередной корень, тело рухнуло вперёд. Земля встретила её лицом. В рот набилась грязь, мокрые листья и кровь. Когда она подняла голову, Он уже стоял рядом. Как сторож, который прекрасно знает расписание охоты. — Люди всегда думают, что успеют, — произнёс Он. — Это делает вашу смерть интереснее. Он наклонился, схватил Саманту за волосы и дёрнул голову так, чтобы она видела тёмную, мокрую землю. — Видела, как умирают звери? — спросил Он. — Они смотрят вниз. Потому что знают, где окажутся. Он провёл пальцем по её груди — от ключицы к ребрам — и просто разрезал кожу. Не ножом. Пальцами. Как будто кожа вообще не была преградой. Внутри стало горячо. Потом холодно. Потом боль пришла так резко, что мир дрогнул. Крик Саманты был задержан — сперва горлом, потом страхом, потом просто бессилием. Пеннивайз улыбался широко — слишком широко. Улыбка была голодной, старой, как подвал под домом, который никто не открывал сто лет. — Ты вкусная, — сказал Он. — Не телом. Страхом. Он наклонился и вонзил зубы в её плечо. Не чтобы убить — чтобы почувствовать. Его челюсть двигалась медленно, подумно. Он ел страх, не плоть. Плоть была бонусом. Саманта пыталась закричать, но горло выдавало только влажный хрип. Она хотела закрыть рану рукой — но пальцы скользнули по крови и мякоти. Внутри что-то выехало наружу. Хрящ или кость — трудно сказать. Пеннивайз вдохнул запах её ужаса и закатил глаза, как наркоман, пробующий новую дозу. — У страха есть вкус, — прошептал Он. — Твой — со вкусом отчаяния. Он потянул её ближе, так что её щека оказалась почти в грязи. Земля пахла мокрыми корнями, старой водой и чем-то ещё — сладким, знакомым. Смертью. Она сделала последний вдох — такой глубокий, такой отчаянный, будто могла вдохнуть жизнь обратно. Но так не бывает. Он положил ладонь на затылок. — Тс-с-с, — прошептал. — Сейчас будет тихо. Тишина пришла не сразу. Тело дернулось раз, другой. Глаза дрогнули, задержались на земле, как у животного, понимающего, что всё это — место, где оно останется. Когда всё закончилось, Пеннивайз поднялся. Он вытер рот рукой, размазав кровь по бледной коже. Голод… не ушёл. У голода нет покоя. Только пауза. Он посмотрел в сторону города — туда, где тихие улицы спали и свет фонарей казался безопасным. — Дерри, — произнёс Он почти вежливо. — Спасибо за ужин. Он растворился в лесу так же, как и пришёл — без следа. А лес снова стал лесом. Тёмным. Мокрым. И абсолютно равнодушным. Только земля под Самантой была слишком тёмной. И слишком свежей.