Рассыпающийся

— Бля, у меня встал… Ханна растерянно опустила взгляд на его ширинку между её коленей, а затем вернула к лицу, уже нахмурившись. — Не переводи тему, — строго сказала она, сильнее стиснув его скрещенные на подушке над головой руки, хоть и по выражению лица Тодороки сложно было сказать, способен ли он был в этот момент хитрить: какая-то ядрёная смесь бесконечной влюблённости и восхищения буквально сочилась из кожи. — Ты знал обо всех их похождениях и молчал, я правильно понимаю? Делая упор на некоторые слова, она щурилась, выпытывая из своего бойфренда правду. Тойя поморщился и вяло попытался высвободиться из-под неё. — Отвечай, — настояла Ханна и переступила с одного колена на другое, удобнее садясь на его бёдра и теснее прижимая к кровати. Лицо Тодороки вновь вспыхнуло достаточно странными эмоциями. — Ты знал о том, что они встречаются уже несколько месяцев, так? Ты знал о том, что мой брат теряет девственность и остатки мозгов с той тяночкой из скейт-парка уже несколько месяцев — да почти чертовых полгода — и молчал, так? Наконец, Тойя не выдержал и взвыл: — Ну переста-ань, Ханна, ну хоть ты! — Шимура выгнула бровь, но не собиралась отступать. Тодороки окончательно обмяк под ней. — Этот мне уже который месяц мозги ебёт, чтобы я никому не говорил, а ты заладила «знал-молчал»! Разберитесь там уже друг с другом! Я ж разрываюсь между вами… Ханна вздохнула и погладила его по щеке. Освобождённые ладони Тойи тут же легли на её бёдра. Шимура расслабилась и растянулась на нём, ковыряя ногтём шею. — Но почему он не хочет, чтобы я знала? Вот когда я в последний раз высмеивала его решения, а? — Он не хочет, чтобы все знали, не только ты. Наверное, этот хренов монах просто боится, что мы испортим его неожиданно организовавшийся сезон перепихов. От размеренных поглаживаний по спине, Шимура уже успела растаять и даже прикрыла глаза, но такие слова вынудили её вновь навострить уши. — Ты думаешь, всё только на этом и закончится? Полгода они уже друг друга бутузят! Неужели только секс? Тодороки поморщился, глядя на её энтузиазм и с усталостью представляя возможные разборки: Ханна выбьет с ноги дверь, прервав их на самом интересном, и вытрясет из Шимуры-младшего в одних трусах и его робкой пассии в одном ничего совет да любовь на долгие-долгие года — с неё бы сталось, и кто он такой, чтобы иметь силы это предотвратить? Его девушка была самым слабым и самым сильным человеком, которого он знал: она могла в прям смысле отбить брата от плохой компании и этим же вечером утыкаться мокрым лицом в его плечо и ныть о какой-нибудь глупости. Возможно, за это он её и любил. Возможно и то, что никто другой с ним бы просто не выдержал. Иногда (часто) он задумывался, а правильно ли было идти на поводу у эмоций? (Правильно ли было портить собой жизнь Ханны?) Возможно, стоило поступить (поступать), как Тенко, и просто забить себе в грудь какой-нибудь кол и уехать в какие-нибудь ебеня, чтобы не видеть и не слышать её. Хотя вступать в клуб монашки-Тенко сейчас уже явно было поздно.

***

Было темно, тесно и душно, и Тенко был не против. Не против приходить в ссанный UA, куда он поступил, но так и не начал учиться, каждый день; не против прятаться в кладовках от вездесущих, маленьких и больших героев; не против пытаться сделать своей неопытностью хоть что-то, пока Томико глухо стонет и извивается под ним. Он не до конца осознаёт, как они вообще пришли к этому тесному, жаркому и достаточно дикому взаимодействию, вместо тех робких касаний и взглядов, что преследовали изначально. За первые месяца три знакомства (от момента столкновения в парке и момента, когда он нашёл её в академии, «чтобы вернуть скейт») он может даже посчитать, сколько раз держал её за руку, или обнимал. После — ну почти всё, как в тумане. Он отчётливо помнит её потемневшие на пару тонов глаза, когда его ладони впервые легли на талию и огладили спину и живот. Помнит запах шеи, когда впервые коснулся её губами и чуть не рухнул от подкосившихся после стона ног. О, её ноги — он так хорошо помнит её аккуратные голые коленки, которые увидел впервые, когда она надела мини-юбку. Урывками он помнил всё, но вот причинно-следственные связи — не, идите нахер, вы нам не нужны. — Мгх, Тенко… И его живот сводит так, что из глаз, кажется, сыпятся искры. Он покрывает её тело поцелуями беспорядочно и лезет в её рот нагло, пока Томико трётся о его пах, закинув ноги на бёдра, так, будто от этого зависит её жизнь. Впрочем, Тенко мог бы сказать, что умрёт, если она сейчас остановится. Светлые, разумные мысли давно покинули его, но когда она вцепилась в его волосы и судорожно то тянула, то сминала их, он почувствовал, как не остаётся и грязных, и самых пошлых из его мыслей. Он утыкается губами в изгиб её шеи и стонет. Томико запрокидывает голову, спешно закрыв рот ладонью, чтобы подавить чересчур громкий вскрик. Их прерывает будильник, когда пальцы Шимуры уже гладят и сжимают её ягодицы под юбкой. Приходится нехотя отдалиться. — Что это?.. — его голос всё ещё тихий и хриплый, отчего слышать самого себя было даже непривычно. Томико приходиться сползти на ноги и выбраться из его рук, чтобы достать телефон из сумочки и выключить назойливую мелодию. — Через пятнадцать минут начнётся собрание, — она сделала паузу, взглянув на него снизу вверх, и закусила губу — из Тенко выбило последний воздух. — Я должна идти… И тут Шимура тоже зажевал свою губу. Он очертил её взглядом — такую милую и взъерошенную — и с сожалением вздохнул, зачесав назад волосы. Вот всегда у них получалось так: стоило только поцелуям перерастать во что-то большее, как всё останавливалось. Нежданные звонки по работе и просто так (куда он только не слал Тойю с его внезапными подъебонами), будильники, выдёргивающие на совещания, собрания то его, то её, до усрачки пугающие стуки в дверь, когда все вдруг захотели его навестить — в общем, происходило всё, что угодно, но не секс. И даже сейчас, когда у него уже был отстёгнут ремень и, наполовину, рубашка, а её юбка большей частью сложилась гармошкой на талии, прикрывая лишь парой сантиметров всё, до чего Шимура отчаянно пытался добраться, снова всё пошло не в ту сторону. И ладно бы ещё, если б дело было только в долгой раскачке, так нет — Тенко хватало пары взглядов на Томико, чтобы возбудиться. Кажется, просто сама вселенная против того, чтобы он уже наконец укрепил с кем-нибудь отношения. Решив не терять даром драгоценное время, Шимура ухватился за её запястье и талию, притянув к себе. Томико податливо прогнулась, чувствуя, будто ватные ноги просто волочатся по полу. Губы были всё ещё горячими и искусанными. Он с жадностью принимал её прощальный поцелуй, оглаживая тело руками в слабой попытке запомнить каждый изгиб до следующей встречи. Пальцами случайно зацепив рубашку, он оголил грудь в кружевном бюсте и несдержанно прильнул к розовой коже, перебиваясь поцелуями с плеча на шею, за мочкой уха и в солнечное сплетение. Томико хныкала и кусала губы, дергая его за волосы и упираясь ладонями в грудь. Шимура смог с трудом остановиться и заглянуть в её глаза, перед тем, как припасть к губам в последний раз и уже окончательно отдалиться. Весь красный и взъерошенный он покинул академию только спустя двадцать незабываемых минут в мужском туалете. На улице лицо обдал прохладный ветерок, слегка вернув из эфирных, вялых, плавающих мыслей в реальность. Тенко закурил на парковке, оперевшись о машину, и подумал, что скинуть остатки возбуждения ему помогут только с десяток кругов на любимой гоночной трассе.

***

— Тебя видели в UA, — коротко начинает Котаро, и Тенко нервно закуривает, стараясь не отвлекаться от дороги. — Я отводил Эри в развивающую хрень для детей, — отмазка максимально слабая, хотя бы потому что для отца это был даже не последний весомый аргумент, а какой-то жалкий оборванный хвост, который волочился за их наипрекраснейшим семейством. Но других у Шимуры не было. Эри ходила в дошкольную фигню в UA, конечно же для того, чтобы потом без труда попасть в академию, и все они трое с удовольствием её туда водили, — только благодаря этому Тенко мог свободно приходить сюда. Ведь даже то, что у него ещё сохранился неаннулированный пропуск со сдачи вступительных не было возможностью ежедневных прогулок по закрытой территории. И, ожидаемо, Котаро разгорелся лишь сильнее. — Для каких детей, напомни? Детей героев? А Эри — это та девчонка, которую ты когда-то умудрился спасти, ведь так? Укор в каждом слове, и Шимура жуёт сигарету, перекатывая её с одного клыка на другой, потому что табак горчит и будто бы обжигает. Звонки отца никогда не были предвестником чего-то хорошего, но Тенко не может позволить себе просто не брать трубку так, как это делает Тойя: хоть и у него тоже есть сестра, которую он не хочет подставлять, Фуюми остаётся с Энджи не один на один — есть ещё Шото и Нацуо, а вот в его случае Ханна будет совсем одна, если он в какой-то момент решит забить на Котаро. После смерти мамы они острее стали ощущать эту связь: связь между братьями и сёстрами, которые ни имеют больше никого, кроме друг друга, во всём этом бренном мире. Тенко всё ещё помнит, как был слишком слаб, чтобы защитить её, всё ещё помнит её плач за закрытой дверью, когда он находился либо в компании отца и его крепкой ладони с ремнём, либо по ту сторону, запертым и беспомощным. Теперь от него уже нельзя так просто избавиться. Всё-таки Тенко был Шимурой и знал, что такое жизнь в самом жёстком её проявлении. Он всё ещё стремился к полной независимости, всё ещё пытался саморазвиваться, всё ещё мечтал о лучшем, а потому не мог оставить Ханну позади, в каком-нибудь прошлом, или свалить всю заботу о ней на Тодороки-старшего — почти безработного, полубогатенького, вредного кретина с аналогичными семейными проблемами, к слову, — потому что это был бы уже верх безрассудства и безответственности с его стороны. — …и только попробуй выкурить хоть одну сигарету на людях. Будь в том костюме, что я прислал тебе на прошлой неделе. Разговаривай, как положено. Предупреди Ханну, что на этом вечере она не танцует с Тойей. Он будет там лишь потому, что его отец приглашен. Котаро бросил трубку, и они, привычно, не попрощались. Тенко вообще не помнил, прощался ли когда-нибудь с кем-то? Жал ли руку, обнимал ли, может, говорил «до встречи» или «я буду скучать»? Кажется, вопреки всем стараниям мамы, его жизнь так ни капельку и не скашивалась даже чем-то таким банальным и простым. Шимура въехал на пит-лейн и, выйдя из машины, выплюнул окурок, скривив губы от остатков противного привкуса. Хотелось психануть и разругаться со всем, что шевелиться и нет, но он попытался успокоиться через быстрые и медленные вдохи-выдохи и вынул телефон из кармана, собираясь позвонить Томико — ещё одной девушке, которую максимально не хотелось втягивать в семейные разборки, но он понимал, что этого всё равно не избежать.

***

— Ты прекрасно выглядишь, — шепнул Тенко, осторожно склонившись к уху Томико, так, чтобы их никто не услышал. Томико покраснела и попыталась зажевать поползшую по лицу улыбку, но всё равно была более чем уверена, что сидящий за пару столиков от них глава семейства Шимур это заметил. Она не скроет, что предложение, да и весь рассказ Тенко, её сильно впечатлил, и что сейчас она испытывала достаточно сильный дискомфорт, но прийти на ужин Томико согласилась не раздумывая. Не чтобы позлить Котаро, а чтобы поддержать Тенко. Шимурам сложно признать тот неосознанный страх, который их посещает, когда отец зол. Это не сравниться с бешеной яростью Энджи, который буквально пылал огнём, пока Тойя, предовольный происходящим, не прекращал флиртовать с Ханной. Он не затыкался ни на минуту, выливая из своего рта столько пошлостей и комплиментов, сколько Тенко слов не знал. А Ханна смеялась в своём бесстыжем, откровенном платье, так же бесстыже, откровенно и громко. Но Тенко видел её бегающий взгляд и быстрые глотки, и Тенко был не лучше: он курил, наверное, уже вторую сигарету за последние пару часов и был готов выкурить хоть всю пачку, умотав из ресторана на скорой прямиком в какой-нибудь морг. Потому что Котаро был зол не как Энджи. Его ярость нависала тяжёлым воздухом над ними, тяжёлым взглядом, тяжёлыми невербальными посланиями. Хотелось ослабить галстук или повеситься на нём, хотелось ослабить корсет или удушиться им. Хотелось сломаться, пропасть, умереть, лишь бы не испытывать больше на себе его гнев. — Ох, я не устану повторять, что ты разжигаешь пламя не только в моём сердце. Тойя целует её руку мокрыми от виски в бокале губами. Ханна смеётся звонко, заливисто, вульгарно, но глаза её не смеются. Она гладит Тодороки по голове, зарываясь в волосы и вынуждая то и дело касаться себя в самых открытых участках, а вторую руку стискивает в кулак так, что белеют костяшки, на подоле платья, пытаясь натянуть его ниже и прикрыть хоть половину ляшек. Её взгляд задержался на брате, который, кажется, смотрел на неё уже давно. Его алые глаза будто бы дрожали, выражая всю тревогу и беспокойство, что переполняли, на самом деле их обоих, в данный момент. Состоялся такой привычный, невербальный диалог: — Ты в норме? — Нет. — Он зол. — Невероятно. — Я хочу убежать. — Всё будет в порядке. «Всё будет в порядке,» — и Ханна верит в это. Верит в то, что сейчас она уже не маленькая девочка, которую можно запереть в комнате, заставив выслушивать рыдания брата за дверью. Она поворачивается к Тойе и снова смеётся так громко, как может, подыгрывая его хорошо отрепетированному флирту специально для этого вечера. Он тоже разговаривал с ней взглядом, вот только это был не диалог, а монолог: «Ты идеальна. Я так сильно влюблён в тебя. Всё будет в порядке». «Всё будет в порядке,» — и Ханна верит в это. Верит, что Тойя не оставит её разбираться со всем в одиночестве. — Потанцуем? — Тенко сжал почти до хруста пальцы Томико под столом, пытаясь вынести взгляд отца. Это последний гвоздь в его гробу, подобранном на этот вечер. Котаро извергнется дома: снова скажет, что отнимет власть Тенко в компании, снова скажет, что лишит наследства и имени, снова ударит его по щеке, оставив красный, пульсирующий след. Хорошо, что Тенко может и не пойти туда, плохо, что Ханна не может. Но ничего, он оставит её ночевать у себя, и Тойю тоже, если нужно будет, и Томико, если она этого захочет. Они будут вместе, они будут в порядке. Когда руки Тенко легли в изгиб её поясницы, Томико скрестила пальцы за его шеей и начала плавно раскачиваться, переступая с ноги на ногу, в каком-то самом медленном на свете танце. — Прости меня, — внезапно прервал умиротворённую тишину мелодии Шимура. — Это должно было быть совсем не такое знакомство с родителями. Она мягко посмотрела на него, огладив ладонью горячую щёку. — Всё нормально. Здесь очень мило, и… Это наше первое свидание… Тенко нервно улыбнулся. — Тогда я точно полный придурок, что даже не принёс цветов. — Этот танец лучше цветов. — Не ври. Томико хихикнула. — Ладно, не буду. Она хотела сказать что-то ещё, когда пространство разверг крик Энджи: — ТО-ОЙ-ЙЯ-Я!!! Тодороки-старший пригласил на танец Ханну.