Рассыпающийся

Амур, умерь слепящее сиянье

Двух дивных глаз, ниспосланных тобой.

Они несут мне то озноб, то зной,

Но нет в них даже капли состраданья.

Едва познал я их очарованье,

Как потерял свободу и покой.

©Рафаэль Санти к Форнарине

***

      Томура лежит на кровати с закрытыми глазами и слушает рваный стук дождя о черепицу крыши. Его пробирает дрожь от продувавшего комнату ветра, но он не шевелится, не смеет шевелиться и просто лежит, пропитываясь сыростью и холодом. Он давно не чувствовал себя таким...опустошённым... Это не сравнимо с дежурным равнодушием, ведь оно заполняет пространство внутри, а пустота... Это пустота.       Он поднимается лишь тогда, когда слышит тишину, такую же пустую, какой он сейчас сам — дождь закончился. Шигараки подошёл к узкому окну без стекла, без рамы, без вида на горы, море или хотя бы улицу. Мелкие капли, словно рябь, словно тихие слёзы, по одной, по две падали с торчащего перед окном куска шифера крыши, который стал своеобразной лункой для скопления влаги. С неба, возможно, тоже капало, но этого не было видно даже на фоне той ободранной кирпичной стены, что и была видом из окна Шигараки. Томура смотрел на это безэмоционально всегда, но сейчас в особенности. Вроде привычно, но теперь как-то более уныло.       Без раздумий встав в не особо чистых кроссовках на такой же совершенно не чистый подоконник, вернее на его далёкое, обломанное по краям и треснутое, подобие, он осел на край, свесив ноги и без опаски, без труда, будто стёк на покромсанные остатки балкона этажа ниже, приземлившись на корточки. Схватившись рукой за ржавые перила, он сморщился: они были мокрые, отчего и грязные. Томура всё же не стал преувеличивать это в своём мозгу и, стиснув зубы, опёрся на шелушившийся, поломанный металл, перекинув ноги за перегородку и приземлившись также на корточки, но теперь на асфальт ещё метром ниже. Он посмотрел на свои ладони — в складочках мокрыми, размазанным катышками блестела ржавчина. Томура огляделся и, завидев рядом лужу, нагнулся, чтобы провести рукой по рябчитой, по вине ветра, глади. Она была не особо чистой, конечно, зато смыла грязь. Он выпрямился и вышел из переулка в пролёт между другими домами. Пройдя ещё немного по извилистому бетонному коридору, он натянул капюшон на голову и вышел на улицу, непривычно пустую.       Людей было совсем немного, по сравнению с обычными буднями, хотя район Камино никогда и не был особо многолюдным. Шигараки шагал медленно, пропуская сквозь себя редкого человека, появляющегося и исчезающего перед ним. Вскоре люди и вовсе перестали встречаться, и Томура вышел на дорогу, стянув с макушки капюшон. Заброшенные дома, перевернутые мусорки, смятые автобусные остановки, ветер. Шигараки растворился в тишине забытой этим миром улицы. Вновь начал крапать мелкий, моросящий дождик — Томура понял это по прокалывающим асфальт мокрым точкам, падающим с светло-серого неба, сплошным куполом покрывшим город. Шигараки шёл и шёл, неспеша шагал, не обращая внимания на насквозь вымокшую одежду. Через какое-то время асфальтированная дорога под ногами сменилась просёлочной, утоптанной однако не хуже обычной. Томура продолжал идти. Ему было плевать на всё, даже если бы на следующий шаг пришёлся обрыв. Он смотрел в упор на утрамбованную светло-коричневую землю, на ярко-зеленую траву по бокам, не пытаясь увидеть больше.       Однако глаза всё же пришлось поднять, когда красные носочки кед упёрлись в аккуратный деревянный порог. Вместо двери был широкий прямоугольный проём, занавешенный бамбуковой шторкой.       — Кура́ге, проведи гостя. — Услышал он дребезжащий голос, откуда-то...от туда?       Послышался тихий шорох, сквозь тонкие висячие стержни стали просвечиваться белые кусочки чьего-то силуэта, бледные тонкие пальцы чуть шевельнули постукивающий друг о друга бамбук и приоткрыли шторку. Глаза Шигараки несильно округлились, совершенно белая девушка смотрела на него будто бы испуганно или растерянно. Поспешно качнув головой, словно вспомнив о приветствии, она отступила в сторону, приглашая его внутрь. Томура и сам растерялся: некоторое время просто стоял и смотрел, кажется, так и не разглядев то, что вроде бы хотел в необычных чертах лица; но всё же опомнился и шагнул через несуществующий порог. Девушка просеменила вперёд.       Томура прошёл за ней часть дома, не думая ни о чём и не пытаясь. Когда она остановилась возле маленькой, сморщенной старушки, сидящей в кресло-качалке, его взгляд уцепился за уходящую вниз бледно-зеленую поляну с редкими деревьями и двумя границами: серого неба с иссиней водой, иссиней воды с бледной поляной. Он пошёл дальше, желая попасть в этот пейзаж, стать частью этой картины и вышел через похожий на входной широкий проём, но здесь уже без занавески. Прохладный ветер тронул лицо.       Он чувствовал, как нежно полог травы касается ног даже через слой подошвы: ступалось непозволительно мягко. Почти дойдя до необозначенного берега, Шигараки остановился и лёг, устремив взгляд в никуда, в такое серое-серое небо. Он не понял, сколько прошло времени — ему показалось, совсем немного, но, между пустыми мыслями, которыми продувалась его голова, он предполагал час, два, год, три? Он лежал и смотрел, лежал и не чувствовал       Ничего.       — Кураге, что же ты не предложила нашему гостю парасоль?       Томура поднялся на локти, взглянув на стоящую рядом с ним морщинистую, скрюченную старушку, опираясь на палочку, и будто вернулся в реальность или всё же нет?... Тут же из-за её спины показалась блеклая фигурка той девушки, что провела его через дом. Её лицо всё ещё было то ли растреряно, то ли испуганно, то ли озабочено. Она просеменила к нему, поставив рядом на траву небольшой металлический резной поднос с двумя маленькими дымящимися чашками и таким же маленьким чайничком. Шигараки нахмурился, вновь посмотрев на старушку, которая уже покачивалась в той же кресло-качалке под большим зонтом, полуплоская окружность купола которого была окрашена какими-то иероглифами на красном фоне. Кураге поспешила поднять с подноса одну чашку, поднести её старушке и встать рядом, сложив руки, потупив взгляд. Томура смотрел на них, совершенно нереальных, они смотрели куда-то вдаль.       Сделав глоток, он почувствовал горячий дым, проникший в его сознание и растворившийся в теле. В по-прежнему пустой голове появился туман, а в глазах тяжесть. Вновь опустившись на лопатки, Томура прикрыл глаза и провалился в сон.

***

      Пустота в груди обозначала тесные границы лёгких. Шигараки сделал вдох, наполнившись сыростью. Скинув обнаруженный на себе плед, он поднялся и вернулся в дом.       — Кураге, наш гость наверняка голоден, поспеши с завтраком.       Старушка уже привычно покачивалась в кресле, смотря сквозь узкую щель глаз в никуда.       — Сколько я здесь? — спросил Томура вставшую перед ним с подносом и испуганным выражением лица Кураги, посмотрев на неё так, будто знал её всегда.       — Смотря сколько для вас длиться час. — ответила за неё старушка. Кураге, не дождавшись каких-либо действий с его стороны, вроде поднятия тарелки с супом, отошла в сторону.       Её длинное, белое платье, расклешённое к полу с розовыми, красными, голубыми, желтыми, тонкими, длинными лентами тихо прошуршало, и Томура понял, что до этого даже не замечал его. Он опустился на пол, скрестив ноги, и уставился на старушку. Она начала говорить о чем-то, неспешно, вполголоса, будто смешиваясь с шуршанием дождя где-то снаружи, или, может, так и звучал её скрежещущий голос? Кураге осторожно опустилась на колени рядом, потупив взгляд в дощатый пол. Томура смотрел на них вновь, как на что-то антиреальное, словно это был мираж, плод его больной фантазии или всё происходит во сне. Да, это действительно похоже на сон, ведь только тогда голова Томуры может быть опустошенной от мыслей, а тело будто бы лишено всяких внутренностей,

Но проснуться, увы, так и не получилось.

      Всё то, что всегда, день за днём происходило в его жизни, казалось какой-то ускоренной перемоткой, в которой он участвует в качестве цветной метки-определения начала и конца плёнки. В какой-то момент Шигараки встряхнул головой и пошёл по дороге, по которой его вели ноги, ведь точного маршрута туда в памяти не было.       — Кураге, разлей чай, полагаю, нашего гостя утомила долгая дорога.       — Провести его к вам, Ишумиши-сама?       — Ты думаешь, его память настолько коротка, что воспоминания о пути до гостиной уже стёрлись?       Шигараки проморгался, выслушав это за бамбуковой шторкой, и почувствовал себя оскорблённым. (Возможно, это чувство было первым, что вернулось в пустое пространство Него.) Он сделал пару шагов от красного махрового коврика по просторному коридору, где напротив входа, у стены стояла лишь одна низкая тумбочка, над которой была дощечка с двумя парами крючков, и попал в "зал", где всё также сидела сморщенная старушка, укутанная в шаль и хлопотала Кураги.       Кураги...       Кажется, только что он слышал её голос...       Он звучал, как ветер, как шелест, как       Тишина.       — Ах, Кураге, это так невежливо с нашей стороны! Представь нас.       Томура моргнул. Кураге выбежала из соседней комнаты за спиной старушки и остановилась посередине этой комнаты, будто разделяя белой чертой себя быт и пейзаж, кусочек которого был виден в проёме, куда вчера, словно в картину, вошёл Шигараки.       Она сложила ладони вместе, прикрыла глаза и чуть наклонилась.       — Кураге Неши. Ишумиши Ян.       — Она присматривает за старой бабкой, — добавила старушка, ткнув в девушку своей палкой и имея в виду себя, — хорошая девочка!       Кураге не сдвинулась ни на миллиметр, хоть и этот тык железным наконечником трости выглядел...ну, если не больно, то точно неприятно. Томура стоял и смотрел на них, продолжительное время не понимая, что сейчас ему тоже следует поклониться и представиться. Его взгляд скользнул вниз, заметив выступающие из-под подола её платья босые пальчики ног, и, как-то сам собой, прополз по прямой от девушки к нему самому, уткнувшись в белые носочки красных кед.       Томуре стало неловко.       Он посмотрел на старушку, но та молчала, сидя будто с закрытыми глазами или, может, щели её век просто были настолько узкими. Посмотрел на Неши, но та продолжала стоять в поклоне, глядя куда-то вниз. Чуть отшатнувшись, Шигараки наступил себе на пятку, вытащив из обуви одну ступню, потом проделав то же со второй.       — В тумбочку, дорогой мой! — сказала старушка, когда, подняв кеды с пола, Томура начал озираться. Он подумал, что это странно, но не стал заострять внимания, и просто вновь вышел за стенку, чтобы аккуратно поставить обувь в тумбочку напротив входа, над которой было четыре крючка, и заметить, что всё это было абсолютно пустым и абсолютно чистым. Он вернулся в комнату, не обнаружив в ней ни старушки, ни Кураге. Фантомные брови Томуры поднялись, отчего глаза стали округлыми, а лицо удивлённо-вытянутым.       Он прошёл до середины комнаты, оглядывая всё ещё размеренно покачивающуюся и тихонько поскрипывающую кресло-качалку, водруженный рядом с ней зонт парасоль, шторку, прикрывающую проём-вход в другое помещение, небольшую картину с вроде понятным, но в то же время и не понятным, пастельным рисунком, что вторит точно такой же картине слева от проёма, большой бумажный веер на всю стену тоже с каким-то изображением, и террасу, выходом из дома на которую была просто отсутствующая стена. На этой картине, нарисованной природой, где тучи были грозовыми, тяжёлыми, а небо сплошным, серым, трава когда ярко-зеленой, а когда настолько бледной, что даже почти черной, иссине-голубой водой с несущейся с ветром рябью, была запечатлена далёкой точкой знакомая ему, дребезжащая старушка. Она стояла четко по центру, как фокус, к которому стремиться всё, что изображено, опираясь на трость.       Томура повернул голову влево, вглядевшись в бамбуковую шторку, где в просветах между постукивающими друг от друга трубочками мелькало что-то белое. Шигараки тихо подошёл к проёму, нерешительно шагнув внутрь. Кураге не обратила на него никакого внимания, продолжив возиться с посудой. Он простоял так какое-то время, бездумно разглядывая семенившую по кухне девушку и подмечая в ней ранее не замеченные детали. Например, рукава-фонарики, полностью скрывающие её руки до запястий (дальше запястий работали перчатки) и пепельно-белые волосы, которые хоть и были скручены в пучок на голове, всё равно струились по спине до самых пят.       Покинув кухню, Томура сел на террасе, оперевшись на ладони и запрокинув голову.       Кураге Неши... Ишумиши Ян... Томура Шигараки?..       Ему следовало бы представиться, но здесь, в месте, где он ощущал себя немного вне времени и пространства, его имя звучит, как что-то неуместное, как сигарета, как стринги, как...       Смерть.       Неши задержалась в пороге, прежде чем спешно просеменить мимо Гостя, но Шигараки поймал её за край подола платья. Кураге оглянулась, вновь невесомо коснувшись его своими большими, всегда будто растерянными или удивлёнными глазами.       — Тому. Меня зовут Тому.       Он сказал только половину имени, думая, что тем самым будто бы утаил ту непотребную часть себя, что была здесь не к месту. Неши учтиво кивнула, предполагая поклон, и, кинув мимолётный взгляд на пару пальцев, зажимающих её подол, заспешила своим к(о)ротким шагом дальше. Лёгкая ткань выскользнула из слабого зажима Томуры, его рука какое-то время оставалась висеть на ветру. Опустив её, он поднялся и неспеша перешёл клонивнуюся к воде поляну, присев рядом с старушкой. Наклонившись к воде, Кураге стирала, вытаскивая из небольшого, но глубокого деревянного таза какие-то вещи.       — Не хотите ли присоединиться? — спросила стару-... Ишумиши Ян.       Шигараки моргнул, почувствовав себя как-то глупо, ведь вопрос был такой, словно его приглашали поучаствовать в какой-то игре, но на деле ему прямо намекнули на то, что надо бы помочь, а не сидеть, сложив ручки. (И сказали-то так, будто был выбор ответить "нет" и не почувствовать себя дерьмом.) Он перевёл взгляд на спину Кураги и спешно подполз на четвереньках ближе.

***

      — Иди-иди, помоги ей с ужином.       Ян ткнула Шигараки в поясницу железным наконечником трости, да так, что Томура подскочил, подавшись тазом вперёд и схватив себя за бёдра. Он обернулся и давился воздухом, не находя слов для описания всего, что сейчас переваривал. Это вновь прозвучало странно так, будто старушка позволяла ему присоединиться к Неши, когда он так хотел и просил этого. На ум пришли те самые слова, которые он обязательно выплюнул бы в морду любому другому человеку, сказавшему так, но язык словно онемел, а словечки не задержались в голове надолго.       И Шигараки поднял таз с отстиранными вещами, который только что уронил. И Шигараки, часто оглядываясь на оставшуюся посреди комнаты Ишумиши, прошёл сквозь бамбуковую шторку.       Кураге уже вовсю хлопотала в маленькой кухне. Посмотрев на него, она улыбнулась, хихикнув себе под нос. Томура почувствовал, что щеки загорелись, а незнакомый комочек стыда подошёл к горлу.       Ну, не умеет он стирать, да, и до сегодняшнего дня на полном серьёзе думал, что уносящий корзину с грязным бельем Курогири потом приносит новые вещи, а эти, "использованные" куда-то выбрасывает.       Поставив деревянный таз с этим злосчастными вещами на табурет слева от входа, Томура засучил рукава (мокрые до локтей) и подошёл к Кураге.       — Скажи мне, что делать?       Она положила перед ним небольшую деревянную досочку и протянула нож, указав на лежащую в миске горку перцев. Шигараки взял один, нерешительно сделав на нём надрез и покосился на уверенно стучащую о доску лезвием Неши. Он попытался повторить то, что так уверенно делала она, но лишь порезал себе пальцы, на что Кураге, которая будто бы не обращала на него никакого внимания, вновь тихонько захихикала. Томура порозовел до самых кончиков ушей, но, естественно, не признал этого и насупился. На её щеках появились ямочки. Взяв из миски очередной перец, она положила его на доску и подняла на Шигараки глаза. Он замер.       Она сделала это намеренно, дабы привлечь внимание к тому, что делают её руки (и совершенно не для того, чтобы остановить его сердце или ну там, завладеть разумом, нет, конечно, что за бред...), но, к своему сожалению, Томура не мог заставить себя отвести взгляд. Её руки продолжали умело квадрировать перец, Шигараки продолжал неумело смотреть на неё.       — Ох, Не́ши, чертовка, неужели ты заставила нашего гостя приготовить такой замечательный суп? Ох, чертовка, о-ох!       Кураге залилась румянцем, скромно улыбнувшись и умолчав о том, что суп ей всё же пришлось готовить самой, а Томура... А Томура вновь изгибал свои несуществующие брови, пытаясь понять посыл, что несли в себе слова старушки. Она сейчас хвалила или ругала? Ей понравилось или нет? Он молодец или Неши? (И не то, чтобы ему было интересно всё это узнать...) А суп действительно получился вкусным — Шигараки никогда не ел таких. Курогири постоянно баловал его какими-то кулинарными изысками, приготовленными по рецептам из найденных журналов, но...честно говоря, готовил Курогири так же хорошо, как Томура стирал. Этот суп, как и сам процесс готовки, остался в его памяти и даже сейчас, когда Шигараки вновь лежит на террасе и смотрит в серое небо, он будто дымится и булькает в желудке, заполняя тело изнутри теплым паром.       Мелкий дождик вновь незримо омывал мир. Капель было не видно, но Шигараки чувствовал, как они приземлялись на его лицо. Дул прохладный ветерок и вполне ощутимо продувал его мокрую одежду насквозь. Было сыро и зябко, но Шигараки не хотелось уходить отсюда, даже если теперь его разум не был так приятно опустошённым.       Совершенно не был.       Томура думал, думал и думал. Очень много, даже для себя. Мысли сменялись одна другой, словно тоже уносясь из головы и врываясь в неё порывами ветра. Он не сразу заметил тихо подошедшую со спины Кураге. Она присела на колени рядом с ним, поставив перед собой небольшую картонную коробку. Томура чуть вздрогнул и обернулся, привстав на локтях. Неши сняла крышку, достав зелёный бутылёчек, прозрачную тару с ватой и аккуратно смотанный бинт. Протянув руку, она осторожно подцепила за пальцы ладонь Шигараки и, уложив себе на колени, откупорила бутылёк. Запахло йодом.       — Что это за место? — спросил он, переводя взгляд с её колен, где лежала его правая рука и четыре забинтованных пальца, на её лицо, смущённо-розовое.       — Я не знаю... — загадочно ответила Кураге. — Это дом Ишумиши-сама, здесь всегда так...спокойно.       Да..       — И сколько же ты здесь?       — Сколько помню себя.       Неши бережно касалась шершавой кожи его пальцев ваткой, смоченной йодом, а после заботливо укутывала в бинт, не поднимая со своих рук, спрятанных в перчатки, глаз. Томура разглядывал её уже так привычно бездумно и бессовестно, словно бы не понимая, что его взгляд слишком пристальный, слишком пронзительный, слишком удивленный.       Её бледная кожа была совершенно белой, как будто прозрачной. Томура протянул свободную руку, желая коснуться её, но как только кончики его пальцев дотронулись чужой щеки, Кураге вскрикнула, а сам Томура ошарашенно отпрянул: его касание пульсировало на её щеке разошедшейся, словно по швам, кожей и потёкшей алыми струйками кровью. Он бегал по её лицу глазами, не замечая в страхе бьющееся под рёбрами сердце. Неши громко и глубоко дышала, приложив пальцы к буквально порвавшейся коже. Она смотрела на Томуру испуганно, заставляя всё внутри него переворачиваться, а отвратительному ощущению себя чудовищем подниматься всё выше и выше к самому горлу.       Неши дёрнулась и, толкаясь пятками от устелавших террасу досок, отползла от Томуры дальше, захлёбываясь в переполневшем лёгкие душном кислороде. Шигараки подался вперёд — Кураге вскочила на ноги и бросилась босыми ногами по мокрой траве вниз к иссине-голубой воде. Томура побежал за ней, опасно проскальзывая голыми пятками часть пути. Рухнув на колени, он набрал в грудь воздух и окунул голову в воду, распахнув глаза. Из его рта вырвались пузыри, в уши отдал глухой удар вакуумной тишины водной глади, а постепенно белеющие волосы всколыхнулись от круговых волн, расходившихся от места всплеска на поверхности.       Тело Неши, окутанное белым платьем и тонкими цветными лентами, парило в тяжёлой, тёмной невесомости, неприветливого омута воды. На жутком фоне враждебной мрачности пространства она светилась, чудясь струящимся потоком другой, белой, вертикальнотекущей воды. Носочки её ног были изящно вытянуты, находясь на небольшом расстоянии друг от друга, руки, как и подол платья, казались подвешены на невидимых верёвочках, а длинные белые волосы струйными щупальцами вились от поднятой кверху головы.       Это было пленительно, было похоже на водопад, на сон, на...       Медузу.       Томура чувствовал болезненное давление воды на грудную клетку, но не мог оторвать взгляд, продолжая тоже частично парить в этой тяжёлой, непостижимой невесомости. Кураге не замечала его какое-то время, но, когда увидела, её привычное для Томуры, растерянное выражение лица, сменилось настоящим гневом, злом, агрессией. Почти молниеносно она оказалась рядом с ним. Шигараки успел лишь зажмурить глаза на какую-то долю секунды, когда его голову пронзил невыносимый звон, заставивший его резко вынырнуть из воды, глубоко вобрав в сжатые лёгкие душный кислород.       Когда он открыл глаза, лицо Кураги оказалось прямо перед ним, поначалу такое же гневное, оскаленное, усеянное вздутыми артериями, окрашенными в палящий, острый красный цвет. Но с первым же порывом ветра, оно будто высохло — медленно, словно сходящая с глаз пелена, словно падающая с гардин занавеска, словно погружаемая в воду ткань. Она вновь смотрела на него уже как всегда — расстерянно, испуганно будто бы самой собой. Капли со звуком стекали с их волос и лиц, падая с Шигараки на его же ладони, а с Неши — возвращаясь в воду. Томуре казалось, что он не дышал всё то время, пока между ними капала вода, а лицо Кураги находилось к нему так близко.

***

      Не зная дороги, вновь, Томура шёл по пыльному асфальту, пытаясь не думать, не сознавать, не понимать       Ничего,       Просто, вновь, растворяясь в окружающем его пространстве под куполом серых, быстротечных туч. Это стало его привычкой, это стало его зависимостью.       — Кураге, сходи за травами, нам совершенно нечем заваривать чай!       Шигараки застыл перед бамбуковой шторкой, минуту помедлив ("смотря сколько для вас длиться час") перед тем, как шагнуть в сторону от входа. Он обошёл дом и, ступая бесшумно, последовал за спешно плывущей (настолько плавными были её движения) Неши. Она вновь была сияющим белым пятном на фоне темно-зеленой травы. Поставив плетённую корзинку рядом с собой, она опустилась на колени, склонившись к зелёному пологу. Томура шумно сел подле неё, заставив Кураге дрогнуть и замереть. Увидев, какая трава уже оказалась пучком вырвана и зажата её длинными тонкими пальцами, Шигараки спешно стал рвать такую же и кидать в корзину с таким остервенением, которое можно назвать жадностью.       С этого момента отходить от неё казалось глупостью, как и приходить в этот дом для чего-то другого. Томуре уже было плевать на погоду во всём, другом мире — важной оставалась атмосфера лишь в рамках этого пейзажа. Его силуэт стремительно вырисовывался четкими мазками на этой картине. Он наполнялся этим воздухом, не в силах дышать каким-либо другим. Он пропитался простейшим, доисторическим бытом, с голодом хватаясь за новые причины находиться в этом доме. Он помогал ей стирать, вырывая из рук деревянный таз с потяжелевшим бельём, помогал убираться, таская вёдрами воду, помогал готовить, научившись мастерски орудовать кухонным ножом. Он не отходил от неё ни на шаг, пропуская все эти моменты взаимодействия через себя со скоростью перелистывания страниц, во время беглого осмотра книги. Когда с каждой следующей строчкой становишься всё ближе и ближе к чему-то сокровенному, к кульминации, развязке,       Концу...       — Я не верю в чудеса.       — А я всегда загадываю желание, когда падают звёзды.       Томура перевёл взгляд с подсвеченных Луной чёрт лица Кураги на усеянное мелкими звёздами небо. Теплый ветер обволакивал их тела, нежно касаясь открытых участков кожи, хоть у Томуры это и были лишь голова, шея и лодыжки, а у Кураги пальцы ног, выглядывающие из-под подола платья и её блеклое личико. Спустя время после той глубокой царапины, что, по незнанию, он ей подарил, Томура смог понять, что Неши, как девушке с причудами Медузы, необходима одежда, покрывающая все участки тела контактирующие с миром.       Ведь она просто ломается от любого осторожного или неосторожного касания, рвётся части, расслаивается. Заживляя раны в воде, и без возможности обходится без неё длительное время.       Томура протянул руку, с небольшой дрожью коснувшись её щеки парой пальцев, укутанных в перчатки. Кураге ласково коснулась его взглядом, и осторожный выдох слетел с её приоткрывшихся губ.       Она была пленительной, манящей, но недосягаемой. Прямые касания Томуры без прослойки какой-либо ткани доставляли ей боль, как и её обжигающие прикосновения доставляли боль Томуре. Безболезненно они могли только смотреть друг на друга, только чувствовать друг друга, только просто находиться рядом. Шигараки было тяжело это принять, поэтому он продолжал изо дня в день дотрагиваться её через перчатки, закрывать глаза и пытаться представить, как бы это касание чувствовалось им на самом деле. Неши же не была настолько щедра, всё ещё помня тот ожог, который случайно подарила ему, который и сейчас запечатлён красным, пупырчатым, зудящим пятном на коже его шеи.       Она хотела коснуться и почувствовать его вновь, но не могла.       — И-..Ишумиши-сама, я...могу проводить Тому?..       — Девочка моя, ты забываешь, что я всего лишь старая, беспомощная скряга, которая будет не в силах догнать тебя, если ты убежишь.       Кураге улыбнулась и, спешно поклонившись, легко и быстро просеменила к стоявшему поодаль Томуре, схватив его за руку и потащив за собой к выходу. Шигараки часто оглядывался, вновь пытаясь понять, было это разрешением или нет, потому что звучало и как "да, конечно, иди, кто тебя держит", и как "да, конечно, иди, кто тебя держит, но если ты уйдешь я прокляну вас обоих и умру в муках от своей беспомощности". И это вновь заставляло его чувствовать себя странно, омерзительно. Чувствовать себя чудовищем.       Но раз Кураге отреагировала так спокойно, значит, это было скорее "да", чем "нет".       Несильно стиснув её пальчики в кружевных перчатках своими в обычных, черных, Томура замедлил шаг и завёл разговор о чем-то таком далёком, не важном. Когда же они дошли до места, где заканчивалась утоптанная, просёлочная дорога и начинался асфальт, была уже глубокая, тёмная ночь, ветер был будто чуть более холоднее, а откуда-то издалека, но ночью, как всегда, будто так близко, выли дикие собаки.       Томура сходил с ума, водя по горячему воздуху носом в миллиметре от её лица и отчаянно выдыхая на открытые, манящие, желанные, но недоступные губы. Неши ощупывала его лицо со всей нежностью, которую были способны передать перчатки. Она тоже хотела коснуться его, но тоже не могла. Шигараки закусывал губу, бранился, глухо стонал, но оставался на том же расстоянии. На том расстоянии, которое хотел, но не смел нарушить. Ему было тяжело отпустить её, так и не получив ничего, почувствовать, как пылкость чужого тела улетучивается, а её пальцы (с вымокшей тканью перчаток на кончиках от жарких следов его поцелуев в единственном доступном месте) выскальзывают из его ладони. Но он понимал, что по-другому нельзя, и от неудачи этой ночи его спасёт лишь утро следующего дня, когда он вновь вылезет через окно на улицу и выйдет на эту дорогу, чтобы снова встретиться с ней.

***

      Неши глубоко и отчаянно дышит, бегая растерянным взглядом по грязному переулку, и бросается к первой двери, на которую падает глаз. Она не разбирала дороги, не думала, не знала, где искать спасения, и просто бежала без оглядки в ту сторону, куда абстрактно махнул рукой Томура вчера ночью при словах: "Я живу там". Пробежав по коридору, она навалилась на следующую дверь и застыла в пороге помещения, освещённого лишь тусклым светло-коричневым светом.       Шигараки встретился с ней взглядом и вскочил со стула, поймав за руки падающую от усталости вперёд от очередной попытки бега Кураги. Её глаза были полны ужаса и впивались в Томуру, словно тысяча маленьких жал, словно в попытке насытиться перед смертью. Он смотрел на неё, крепко удерживая навесу, и ждал, наплевав на все жгущие его взгляды союзников. Неши распахнула губы, но не смогла ни вдохнуть, ни сказать и лишь мотнула головой в безмолвном "нет", прежде чем ослабеть в безсознании. Шигараки прижал её потяжелевшее тело к груди, спешно выхватив из рук стоящего неподалёку Спиннера бутылочку с водой и вылив жидкость на белую макушку с струящимся водопадом волос, отклонившуюся от него назад. Кураге шумно вдохнула, рвано глотая ощутимый кислород кусками. Подхватив её на руки, Шигараки побежал к уборной, бережно уложив Неши в пожелтевшую, ржавую ванну и открыв оба крана, чтобы скорее набиралась вода.       — Её больше нет... — хриплым шёпотом слетело с её губ. Томура задышал глубже, понимая, но не понимая. Кураги посмотрела на него, как обычно, расстерянно, но теперь эта растерянность была смешана с обречённостью. — Ишумиши-сама больше нет...       Шигараки отчаянно пытался дышать, пытался не понимать, не верить, но унылая, нагая правда бесстыже вылезла из своего колодца, огрев его своей чёрной плетью.       Старушки больше нет.

***

      Томура пинал перед собой камни, понуро шагая в знакомую неизвестность. На этот раз он не положил в карман пару украденных у Тоги конфет, чтобы попытаться развеселить Кураге, — всё равно эта затея оказывалась провальной, да и у Химико больше не осталось сладостей. А Неши продолжала плакать. Изо дня в день заливаться слезами и отказываться покидать холодный дом. Шигараки не будет отрицать, что теперь он стал действительно холодным.       — Её причуда - купол, — говорила Кураге в тот страшный день, лёжа в наполненной старой ванне, — теперь её нет...и..и купола тоже нет... — последнее она произнесла шёпотом, одними губами и сползла в воду, смотря на грязный потолок и выглядывающую из-за борта ванны макушку Шигараки сквозь мутную гладь.       После этого для Томуры многое стало ясно: и то странное спокойствие, умиротворение, что царило у этого дома, и те странные ощущения, что не переставали его посещать пока он там и почти бесследно покидали за границей. Он вспомнил всё время, проведенное там — эту приятную пустоту внутри себя, постепенно закрадывающиеся в голову мысли, их буйство, его смущение, привязанность и страсть. Остановившись на линии конца асфальта и начала земли, Шигараки вспомнил, как недавно здесь исчезло всё его стеснение — внезапно, неожиданно просто покинуло его. Как всегда ветер здесь был намного яростнее, а дождь сильнее. Он шагнул дальше, потупив взгляд себе под ноги. Томура каждый раз не знал, сколько здесь продлятся те двадцать минут, за которые он доходил до дома. Он шагал, шагал и шагал, бездумно разглядывая валяющиеся повсюду лоскутки белой ткани и предполагая, что Неши уже вновь смотрит на какую-нибудь вещь, принадлежавшую старушке, и плачет.       Томура замер.       Сев на корточки, он подцепил парой пальцев сильно ободранную кружевную перчатку, подняв её с тёмной земли. Сжав её в подрагивающей ладони, он медленно обернулся, вновь посмотрев на раскиданные по дороге белые лоскутки. Отказываясь верить собственным глазами, Томура сглотнул, вернув боязливый взгляд на (ве)идущую дальше дорогу. С опаской шагая, он находил глазами всё больше и больше белой ткани, местами окрашенной в красный. Пройдя всего пару метров, Томура остановился. Его голос дрогнул комочком где-то в горле, а ноги ослабли, перестав держать: Шигараки упал на колени, обхватив руками голову и пригнувшись лбом к земле.       Её разорвали собаки.       Томура снял кеды, оставив их на коврике за бамбуковой шторкой и неспеша прошёл сквозь продувамый ветром, серый дом. Он остановился на террасе, посмотрев на привычный пейзаж, однако теперь, будто более мрачный. Водная гладь беспокойно рябела, как и короткая темная трава колосилась, кренясь в том же направлении. Шигараки вгляделся, будто увидев бледное посверкивание у кромки воды и фокус-точку, опирающуюся о трость, не имея ни единой мысли, он спустился, скользя по покатому склону.       — Кураге? — позвал Шигараки будто бы вновь блеснувшее белое пятнышко в почти чёрной воде. — Кураге?       Он хотел сделать ещё полшага вперёд, но подскользнулся, в одно мгновение оказавшись во власти воды. Томура открыл глаза, увидев так высоко над собой серое, извивающееся волнами небо. По голове пришёлся глухой удар вакуумной тишины водной топи. А руки и ноги, казалось, были подвешены на ниточки. Томура улыбнулся. Его опустошенное тело быстро наполнилось водой.

~~~

Он оставил обувь у двери и вошёл в дом, встретив лицом холод:

Из распахнутых настеж деревянных окон сквозил ветра голод.

Он гудел и искал, словно кого-то, поглощая в спешке мебель

И со свистом качал опустевшую колыбель пожилой леди.

Злодей встал на терассе и всмотрелся в пейзаж, уже поглощённый ветром.

Этот мир был похож на мираж, этот мир, словно сон, — уже исчерпан.

Старые стены ломают края, свои же, покрытые пылью картины стирают в себе моря, становясь к пустоте всё ближе.

Этот мир умирал у него на глазах.

Он умирал с ним же.

Голые ступни коснулись травы, словно после дождя — мокрой,

Шаг неспеша мерил склон небольшой горы,

Приближаясь к водной кромке.

Знакомый омут манил чернотой, а мысли охватила надежда,

Что там, в водной глади, найдётся покой,

Что там глубина боль утешит.

Он склонился к воде и осторожно назвал её красивое древнее имя.

Он нагнулся ещё и ещё раз позвал, коснувшись губами всплывшего ила,

Но для него никто вновь не собрал по кускам её бледное лико.

Забрызганный кровью белый кусок нежной и мягкой ткани,

Всё ещё грелся в ладони его, бахромой щекоча пальцы.

Тишину прервал всплеск упавшего в воду бледного хладного тела,

Томура тонул в студёной воде, протянув руки к мутному свету.

Злодей улыбался, улыбался себе, встречаясь во сне с Неши.

© Моего сочинения