Сигнал тревоги

POV Порш

Шли уже шестые сутки моего непрерывного пребывания в квартире Кинна. Сказал бы мне кто-либо месяц назад, что мы будем проводить столько времени вместе и так сильно наслаждаться присутствием друг друга в четырех стенах одной комнаты, я счел бы этого человека сумасшедшим и, скорее всего, никогда больше не заговорил бы с ним. После произошедшего нападения университет был закрыт, а все занятия отменены на две недели. Так что я был предоставлен самому себе и надеялся на то, что проведу больше времени с братом и подзаработаю денег, но собственнический ублюдок будто нарочно запер меня в своей берлоге, буквально ни на шаг не отпуская от себя. Всю необходимую работу он при этом делал в домашнем режиме, передвигаясь из спальни на кухню и обратно с ноутбуком в руках, так что его присутствие рядом со мной на самом деле было всеобъемлющим. И пока Кинн непрерывно барабанил пальцами по клавиатуре или изображал из себя босса, грозно раздавая указания своим подчиненным по телефону, я просто болтался рядом с ним, смотря телевизор, переписываясь с друзьями или отвлекая его своей болтовней. Но в основном я просто лежал рядом, уткнувшись в его бок, и наблюдал за тем, как его внимательный взгляд бегал туда-сюда по текстам на экране ноутбука, как он облизывал свои пухлые губы или как дергался его кадык, когда он сглатывал слюну. И каждый раз при этом я чувствовал, как наполняется теплотой и любовью мое глупое сердце, которое бесконечно счастливо билось в груди в неспешном ритме. Благодаря тому, сколько времени мы провели вместе в его квартире, у меня появилась отличная возможность получше узнать его. Кинн открылся мне с крайне неожиданных сторон, о которых я никогда прежде не подозревал. Долгое время я считал его эгоистичной и бесчувственной скотиной, самоутверждающейся за счет людей более низкого социального статуса, у которых не было влиятельных семей, кучи денег или достаточной храбрости, чтобы они могли противостоять ему. Но, находясь рядом с Кинном вдали от привычного мира, в котором он строил из себя невесть что, я разглядел в нем некоторые стороны и черты, которые заставили меня посмотреть на него другими глазами. Все эти дни Кинн почти беспрерывно нянчился со мной, как с ребенком, то и дело сажая к себе на колени и кормя меня чуть ли не с ложечки, не давал носить пакеты, когда мы выходили в магазин, хотя это и было самым дурацким клише на свете, а ещё постоянно таскал меня на руках, как маленькую обезьянку, несмотря на то, что мы оба находились примерно в одной и той же весовой категории. И пусть я не собирался ему в этом признаваться, в эти моменты меня, как никогда прежде, охватывал невыразимый трепет и бесконечное чувство безопасности. Благодаря этому я с большим удивлением обнаружил, что Кинн на самом деле был самым тактильным человеком из всех, кого я имел несчастье повстречать в своей короткой жизни. Ему нравилось, когда я прикасался к нему, и сам он всегда старался оставить как можно меньше расстояния между нами: властно притягивал к себе за шею или прижимал к себе за талию, дарил короткие поцелуи в затылок или мягко перебирал мои пальцы в своих руках, каждый раз при этом заставляя меня краснеть от смущения или прятать глупую улыбку, непроизвольно расцветающую на губах от его близости. В те моменты, когда ему не нужно было заниматься делами компании, мы много говорили о всякой ерунде, шутили, заигрывали друг с другом и вспоминали совместные моменты из нашего общего прошлого. И говорить с ним оказалось куда проще, чем я представлял себе: Кинн был намного более зрелым, чем я, имел собственное мнение обо всем на свете и знал ответ практически на любой вопрос, а его харизма и живой ум каждый раз заставляли меня задыхаться от накрывающей меня с головой волны слепого обожания. Но вместе с тем разговоры с ним были чертовски сложными, потому что каждый из нас старательно игнорировал и обходил стороной все, что касалось наших прошлых обид друг на друга, чувств и желаний, а также любой возможности совместного будущего. Я не хотел спрашивать его о том, что мы будем делать, когда наш маленький мир, созданный в стенах его квартиры, будет разрушен суровой реальностью, потому что до смерти боялся получить ответ, смириться с которым будет невыносимо. И, наверное, учитывая все то, что я узнал о нем и о его семье, и то, что мне пришлось пережить, я должен был хотеть держаться от него подальше, но я никогда не был трусом, а мое неуёмное сердце хотело быть как можно ближе к нему. Поэтому я собирался хранить молчание до тех пор, пока Кинн сам не попросит меня остаться с ним или же навсегда исчезнуть из его жизни. А еще был секс… Жаркий, пылающий, граничащий с одержимостью и выталкивающий за тонкую и очень опасную грань, после которой уже невозможно было понять, где заканчиваюсь я и начинается он. Я никогда прежде не испытывал таких чувств к кому-либо, с кем спал ради развлечения или просто чтобы снять стресс, но благодаря Кинну я смог по-настоящему познать то, каким может быть секс, когда ты любишь кого-то до боли. Игнорируя тот факт, что я едва мог ходить, потому что этот жадный ублюдок набрасывался на меня всякий раз, когда видел мое лицо или задницу, я мог с уверенностью заявить, что за всю жизнь не был так сексуально удовлетворен, как за неделю нашей импровизированной совместной жизни с Кинном. Я тысячу раз проклял его за то, что мы тянули столько времени, ругаясь и ненавидя друг друга, прежде чем оказались в его постели. В горизонтальном положении мы понимали друг друга куда лучше, чем могли бы, используя рты по своему прямому назначению. Сегодняшний день не должен был кардинально отличаться от предыдущих, но около полудня телефон Кинна практически разорвался от звонков, а его самого срочно вызвали в офис для встречи с кем-то там, о ком он не пожелал обмолвиться и словом, вместо этого буквально засунув свой язык мне в задницу и развлекаясь там, тем самым заставляя меня извиваться на постели и заходиться жалобными стонами, умоляя его об оргазме. Находиться в его огромной квартире без него все еще было странно, так что проводив Кинна и оставшись наедине с самим собой, я решил выйти прогуляться, чтобы подумать обо всем, что теперь происходило в моей жизни, и подышать воздухом, который не был насквозь пропитан сводящим с ума запахом Кинна, пробравшимся мне чуть ли не под кожу. Первым делом я попытался позвонить и поговорить с Че, но мой младший брат похоже с успехом позабыл о моем существовании, удивившись звонку и чересчур спокойно отреагировав на то, что я, возможно, ещё какое-то время не буду показываться дома. Зная, что он в курсе о местонахождении нашей заначки «на черный день» и не должен остаться голодным, я мог себе позволить и дальше жить у Кинна, пока тому не наскучит держать меня рядом с собой, как собачку на привязи. И чтобы этот момент наступил как можно позже, вместо того, чтобы наслаждаться своей свободой, я тратил время на создание хитроумных планов по завоеванию Кинна, которые могли бы заставить его сойти с ума от чувств ко мне и привязаться настолько, чтобы жить без меня ему уже не представлялось возможным. Заглянув в ближайший не слишком дорогой супермаркет, я купил продукты для пасты — моего любимого рецепта, который всегда получался у меня лучше всего. Дома я готовил редко, в основном занятый попытками прокормить себя и брата и оплатить его обучение, но если делал это от души, то результат всегда был очень хорош. Кинн же был ужасно избалованным, привередливым засранцем, и привык питаться в самых шикарных ресторанах города, не говоря уже о том, что никогда не доедал ни одно блюдо на следующий день и мог с легкостью выбросить еду, не оглядываясь на её стоимость или качество. Мне, как человеку, который порой был настолько на мели, что даже старую банку фасоли считал за благо, было чертовски трудно привыкнуть к этому. У меня чуть не случился сердечный приступ, когда Кинн выбросил пиццу, которую привезли только два часа назад, «потому что она уже остыла». Ну каков ублюдок, а? Что из его извращенного поведения я почерпнул для себя, так это то, что Кинн никогда не питался домашней едой и уж точно не ел то, что было бы приготовлено специально для него. Судя по его рассказам о детстве и юности, он рос с огромным количеством прислуги, нянечками, горничными, поварами и бог знает кем еще, но никто прежде не готовил для него так, как это было принято в обычных семьях в их обычных домах. Как это в детстве делала моя мама, когда пекла для нас с Че лимонный пирог, потому что любила нас и хотела сделать нас чуточку счастливее. Но у Кинна не было ни мамы, ни дома. Никто не готовил для него лимонный пирог и никто не заботился о нем так, как этого заслуживает любой ребенок. И, принимая во внимание тот факт, что он прожил целую жизнь в одиночестве, я уже не мог считать все недостатки его характера только его виной. Кинн мог сколько угодно строить из себя крутого и независимого осла, но он был одним из самых одиноких людей, которых я когда-либо знал. Это осознание заставило меня захотеть показать ему, как это может быть. И от мыслей о том, что я могу подарить ему другую жизнь и сделать его по-настоящему счастливым, я начинал дрожать от предвкушения. Закупившись продуктами, я вернулся в квартиру Кинна, уже привычным жестом открывая дверь и заходя внутрь. Её пустота и холодность совсем не вызывала у меня восторга снова оказаться в её стенах, но проблема была вовсе не в самой квартире, а в её хозяине, который не привнес в нее ни капли жизни или собственных красок. Квартира Кинна была такой же одинокой, как и он сам, и от этого мое желание наполнить её теплом и светом становилось только сильнее. Разобрав покупки, я аккуратно разложил все необходимые мне для приготовления ингредиенты, включил музыку на пафосной стереосистеме, которая стоила, наверное, больше чем все, что я заработал за свою жизнь, и открыл бутылку хорошего красного вина, которую нашел в баре. Наполнив бокал темно-бордовой жидкостью, я сделал первый глоток, утопая в восхитительном терпком послевкусии спелой вишни, перекатывающемся на языке. Я уже успел понять, что у Кинна был прекрасный вкус и не было плохих вещей, особенно дешевого и второсортного алкоголя, а значит эта бутылка могла быть коллекционной и очень дорого ему обойтись. Но моя душа требовала романтики и развлечений, и мне было бы абсолютно плевать, даже стой это вино целое состояние. Маленькие чертята в моей душе воодушевленно галдели, потому что играть на нервах Кинна все ещё оставалось моим любимым занятием. Моя пьяная кухня растянулась почти на полтора часа, пока я методично жарил мясо и готовил соус, пританцовывая под какую-то попсовую популярную песню в плейлисте Кинна. Порой меня до сих пор удивляло, что он был обычным человеком и мог слушать такую музыку или смотреть дурацкие реалити шоу по телевизору, а не только свысока смотреть на всех людей вокруг себя или осыпать бриллиантами всех самых смазливых шлюх в мире. Я поистине наслаждался процессом, мелко нарезая томаты, сельдерей и лук и отправляя их томиться в кастрюлю. Все больше и больше привыкая к квартире Кинна, я подумал о том, что уже спустя неделю начал чувствовать себя в ней почти как дома. После всей этой роскоши вокруг, дорогой мебели, огромной кровати с шелковыми простынями, невероятного вида из панорамного окна и возможности получить любую желаемую еду из самого элитного ресторана города в течение часа, будет сложно вернуться обратно в свой дом, где мне едва хватало сил на то, чтобы поддерживать элементарный порядок. Наши отношения все еще были не определены и мы ничего не обещали друг другу, что означало, что все могло в любой момент закончиться также стремительно, как и началось. Я не хотел думать об этом, но страх оказаться героем чертовой сказки про Золушку, который в итоге снова останется наедине с тыквой в своем беспросветном и безрадостном будущем, постепенно поднимался все выше и выше, окончательно застревая где-то в горле. И, конечно, дело тут было вовсе не в дорогой мебели и вкусной еде. Просто страх потерять Кинна было куда проще оправдать, если мысли о нем перекрывать мыслями о куда более тривиальных вещах. Сделав очередной глоток вина, я запретил себе всякого рода уныние и переключил песню в плейлисте на более жизнерадостную, подпевая себе под нос и помешивая соус для пасты, который уже был почти готов. Я чувствовал прилив энергии и с нетерпением ждал, когда Кинн вернется из офиса и попадет в мою милую маленькую Италию, которую я попытался создать только для нас двоих. Это было первое в моей жизни свидание, которое я подготовил сам, от чего я чувствовал небывалое волнение и нервничал так сильно, что даже хорошее вино не могло помочь мне заглушить это. Поглощенный своим кулинарным шедевром и играющей музыкой, я не услышал, как Кинн вернулся в квартиру и даже не заметил его тихого появления на кухне. Я танцевал, виляя бедрами и бросая в кипящую воду длинные палочки спагетти, а когда закончил и обернулся, чтобы сменить песню, то столкнулся с жадным, пожирающим меня взглядом Кинна, который стоял в проеме широкой арки, лениво облокотившись на нее плечом и скрестив руки на груди. От испуга я вздрогнул, слегка подавившись глотком вина и, неловко закашлявшись, тут же спрятал глаза в бокале. — Привет, — неуверенно прохрипел я, растерянно топчась посреди кухонного островка и краснея от его глубокого, раздевающего взгляда, внимательно осматривающего меня с головы до ног. — Что ты делаешь? — спросил Кинн, вопросительно приподнимая бровь и почти ничем не выдавая своей заинтересованности. Его пиджак туго обтягивал широкие плечи и руки, и я сглотнул непрошенную слюну, которая всегда так некстати появлялась при виде подтянутой фигуры Кинна в этих его гребаных костюмах. — Г-готовлю ужин, — ответил я, неопределённо махнув рукой на плиту, где в двух кастрюлях варились макароны и соус. — Пью вино. — О, это я вижу, — усмехнулся Кинн, бросая короткий взгляд на открытую бутылку вина и, кажется, узнавая в ней одну из тех, которую мне определённо трогать не стоило. На несколько коротких мгновений в его глазах поселилось что-то темное, и я непроизвольно сглотнул. — Это очень дорогое вино, Порш. Что я говорил о том, что мне плевать на то, во сколько Кинну обошлась эта бутылка чистого сладкого наслаждения? Возможно, я преувеличивал, но огонь в его глазах жестоко и безжалостно сжигал меня заживо, и я готов был бы снова рискнуть ради этого. — О, мне так жаль, — абсолютно неискренне ответил я, отпивая ещё немного из своего бокала и тут же протягивая его Кинну, призывно поднимая брови. — Хочешь попробовать? Расплывшись в самодовольной ухмылке, Кинн оттолкнулся плечом и сделал несколько шагов ко мне, с каждым сантиметром сокращающегося расстояния между нами заставляя меня задыхаться от предвкушения. Всякий раз, когда он оказывался в этой опасной близости ко мне, границы моего мира бескомпромиссно сужались до него одного. И как бы я ни старался, я не мог противиться этому. — Я предпочту попробовать тебя, — низким голосом проговорил Кинн, властно притягивая меня к себе за шею и без каких-либо прелюдий захватывая мои губы своими и пропихивая язык прямо мне в рот. Его напор заставил меня несдержанно простонать, и я чуть было не пролил вино из бокала в порывистой попытке обнять его, чтобы полностью раствориться в поцелуе и напрочь забыть обо всех тяжелых мыслях, которые терзали меня до его возвращения. Кинн теперь целовал меня ещё более настойчиво, жестко и собственнически, чем раньше, сминая мои губы и зубами оставляя следы. Широкими движениями языка он захватывал и беспрекословно подчинял меня себе, клеймил и с наслаждением наблюдал за тем, как я терял остатки самообладания, полностью вверяя контроль в его руки. Он никогда не позволял мне вести в поцелуе, упорно подавляя меня и каждый раз добиваясь капитуляции, а мне ничего не оставалось делать, кроме как с восторгом принимать его доминирующую сущность и учиться наслаждаться принимающей позицией во всей её прелести и особенности. Крепкие руки Кинна сжимали мои бедра, ощутимо впиваясь пальцами в ткань брюк и стараясь как можно сильнее прижать меня к его собственным бёдрам, так что я с удовольствием потерся пахом о его еще не возбужденный член, улыбаясь от этой нехитрой манипуляции. Реакция Кинна на мои дразнящие движения не заставила себя ждать: его руки переместились ко мне на задницу, грубо и властно сжимая ее и тем самым лишь усиливая трение. В мой рот при этом бесконечно нагло вторгались, подчиняя и завоевывая, сплетаясь языком с моим собственным и жадно обсасывая его губами. Я прильнул ближе к Кинну, стискивая в объятьях его шею и плечи, а пальцами зарылся ему в волосы, посылая к чертям его идеальную укладку и весь остальной мир в принципе. Наши рты блаженно сталкивались, лаская, возбуждая и вместе с тем успокаивая друг друга. Настойчивость Кинна рождала бесчисленные волны мурашек, снова и снова бегущих по всему моему телу, и я бездумно постанывал в поцелуй, прося его о чем-то, чего не смог бы в эту минуту выразить словами. Я был ошеломлен тем, как сильно я успел соскучиться по нему за те несколько часов, что мы провели в разлуке, и понятия не имел, как вообще прожил целую жизнь вдали от него. Чувства к Кинну вдруг с непреодолимой силой накрыли меня с головой, и я начал тонуть в слепой необходимости выразить все то, что зарождалось внутри меня, когда я находился в его руках. Я позволил себе вытолкнуть его язык, а затем с жадностью припал к его губам, вбирая нижнюю и вцепляясь в нее зубами, оставляя следы, но не прокусывая до крови. Слегка опешив, Кинн перестал сминать мою задницу и переместил ладонь мне на шею, хватая меня за загривок, как нашкодившего котенка, и заставляя откинуть голову, отрываясь от его губ. Наше сбившееся дыхание смешалось в единый раскаленный поток, а взгляды, прожигающие друг друга насквозь, кажется, вот-вот рисковали разжечь между нами пламя, способное уничтожить все вокруг. Я смотрел в полные желания и агонии глаза Кинна и готов был навсегда остаться в этом моменте, если только он и дальше смотрел бы на меня вот так. Внезапно за моей спиной раздался шум, потому что кипящая вода выплеснулась из кастрюли и с шипением приземлилась на горячую плиту, и, испугавшись, я рефлекторно вырвался из объятий Кинна, чтобы остановить надвигающуюся катастрофу. Его привставший член в штанах и недовольно закатившиеся глаза я стоически проигнорировал, решив, что если я уничтожу его кухню, то никакой секс не поможет мне после загладить свою вину. — Итак, что это? — подойдя ближе, он с небывалым интересом наблюдал за тем, как я убирал беспорядок от варящихся макарон и как в соседней кастрюле мирно побулькивал соус. — Это была идеальная паста, — недовольно пробурчал я в надежде вызвать у Кинна хоть каплю раскаяния. — До тех пор, пока ты не распустил свои руки. — Выглядит неплохо, — похвалил он, осторожно снимая крышку с соуса и вдыхая яркий аромат, мгновенно распространившийся по всей кухне. — Не знал, что ты умеешь готовить. — Я делаю это очень редко, — признался я, сливая воду из готовых макарон в дуршлаг. — И только в особых случаях. — Так значит я особый случай? — самодовольная усмешка Кинна едва не заставила меня пнуть его ногой по бедру, но я удержался ради того, чтобы не опрокинуть свой кулинарный шедевр в попытке победить наглого засранца, который отравлял мое существование своим непомерным самомнением. Не получив от меня ответа, Кинн приблизился ко мне, обнимая за талию и снова заставляя мою кожу покрыться мурашками в самых неожиданных местах. Его губы пробежались по моей шее, а нос слегка задел мочку уха, но я старался держать себя в руках и беспристрастно раскладывал макароны в два подготовленных заранее блюда. — Пахнет просто потрясающе, — с наслаждением проговорил Кинн, поднимаясь мягкими поцелуями вверх по шее и вдыхая мой запах, как одержимый. — Ты говоришь о пасте или обо мне? — чуть дрожащий голос с головой выдавал мою реакцию на его близость, а за свое сбившееся дыхание я проклял себя тысячу и один раз, но совершенно ничего не мог с собой поделать. — Так ты поклонник итальянской кухни? — продолжал он дразнить меня, каждый раз задевая горящую кожу влажными губами. — Такой догадливый, — хохотнул я, вместе с тем стараясь выбраться из его объятий, но крепкая хватка на талии не позволяла мне сдвинуться в сторону. Пришлось протягивать руки ко всему, что мне было необходимо, позволяя этому самодовольному козлу наслаждаться моей минутной беспомощностью. — Кхун Кинн. Тот на это только хохотнул, прикусив мне мочку уха и вызвав у меня тем самым неожиданный возглас, а затем выпустил меня из объятий и вернулся к столу, чтобы взять для себя бокал и наполнить его вином. — Иногда думаю, что если бы мне не нужно было бы воспитывать брата, я бы бросил все к чертям и переехал в Италию, — вдруг зачем-то признался я, поворачивая голову и тепло, по-настоящему улыбаясь Кинну. — Кто бы тебе позволил, — прочти прорычал он в ответ, в очередной раз заставив меня смущенно потупить взгляд, а его глаза на мгновение опасно блеснули, от чего я почувствовал, как кровь приливает в пах, заставляя уже слегка приподнявшийся член увлеченно дернуться. Я подавил глупую улыбку, в который раз появившуюся на лице, будучи абсолютно уверенным, что покраснел до цвета разливаемого мною томатного соуса. Кинну нравилось каждый раз доводить меня до этого, но он явно был нездоровым ублюдком и имел множество странных пристрастий и пунктиков насчет меня, а я не хотел лишний раз тешить его самолюбие своими слабостями, пусть у меня и не было ни единого шанса устоять пред ним. — Мой отец говорил с администрацией университета сегодня, — вдруг резко переменил атмосферу разговора Кинн, вальяжно присаживаясь за стол и делая глоток вина из своего бокала, пока я раскладывал соус по тарелкам и старался унять свое сердце, не менее резко сорвавшееся на бешеный темп. — Они говорят, что все вопросы безопасности будут улажены в течение двух дней, и к учебе мы сможем вернуться уже в среду. — Ммм, — невразумительно промычал в ответ я. От мысли о том, что он неспроста рассказал мне об этом, я почувствовал, как липкий страх начинает сковывать грудную клетку. Эта новость означала, что нам с Кинном придется разобраться со статусом наших странных отношений раньше, чем кто-либо из нас на самом деле собирался это сделать, и от этого моя внутренняя тревога становилась только сильнее. Я подал оба блюда на стол, присаживаясь напротив Кинна, а не рядом с ним, как делал все предыдущие дни. Напряжение между нами нарастало с каждой секундой все больше, хоть никто из нас и не сказал ни слова о том, что будет дальше. — Со своей стороны я могу пообещать, что сделаю все возможное, чтобы подобное больше не повторилось, — продолжил Кинн, доливая вино в мой бокал и пододвигая его ко мне. То, что он проигнорировал тот факт, что я отсел от него на противоположную сторону стола, неприятно укололо меня в самое сердце и заставило подготовиться к любому варианту развития этого разговора в дальнейшем. — Я больше не могу рисковать и подвергать тебя опасности. За прошедшую неделю вместе мы мало говорили о нападении и о том, что произошло с Кинном, когда я оставил его наедине с вооруженными бандитами. Кажется, мы оба понимали, что вместе с этой историей на поверхность выйдет и многое другое, о чем я хотел бы знать, но Кинн не спешил рассказывать. — А как насчет тебя? — спросил я, прямо смотря ему в глаза в надежде уловить хоть долю неискренности, но те не выражали ничего, кроме холодной решительности. — Как часто ты собираешься рисковать собой? От воспоминаний о том, как невыносимо мне было переживать те мгновения, когда я чуть не потерял его, у меня непроизвольно сжалась челюсть. Меньше всего на свете я хотел поднимать эту тему, чтобы не испытывать того же всеобъемлющего страха снова, но теперь это стало необходимостью и пути назад уже не могло быть. — К сожалению, это та часть моей жизни, от которой я никогда не смогу избавиться, — признался Кинн, стоически выдерживая мой взгляд и протягивая свой бокал, чтобы чокнутся. — Но я не хочу, чтобы тебя это беспокоило. Несколько секунд я молчал, утопая в глубоком взгляде Кинна и стараясь примириться с собственными чувствами, которые обрушились на меня лавиной от его беспощадных слов и с каждой минутой накрывали все сильнее. Я не хочу, чтобы тебя это беспокоило… — Выпей со мной, — Кинн коротко кивнул на мое вино, и, тяжело сглотнув, я поднял его, позволяя бокалам с чистым звоном удариться друг о друга. Все мое игривое и разгоряченное настроение бесследно исчезло, и я не произнес ни слова, пока мы ужинали, лишь слегка улыбаясь на похвалы Кинна и его причитания о том, что он никогда не ел ничего вкуснее. Мне же в горло и кусок не лез, но я заставил себя доесть, потому что не мог оставить еду на тарелке. Тяжёлые, давящие мысли проносились одна за другой, все дальше загоняя меня в угол, и я даже не мог смотреть на Кинна, потому что от одного взгляда на него мне хотелось заплакать. Я проживал этот чертов ужин, как худший в своей жизни, потому что едва мог сдерживать себя, находясь рядом с Кинном, чтобы не потерять контроль над собой. Мне хотелось кричать, захлебываться слезами и бить его в грудь, потому что человек передо мной поглотил меня, свел с ума и заставил потерять себя из-за любви к нему. Но сам при этом был настолько далек от меня, как будто между нами был не один гребаный стол, а целая вселенная, состоящая из вопросов, ответы на которые он не собирался мне давать. Я до сих пор не имел ни малейшего понятия о том, чувствовал ли он хоть что-то ко мне и кем я был для него, в каком статусе я находился в его квартире и в его жизни, и эта неопределённость убивала меня, пусть я и ненавидел себя за это. Когда мы оба закончили есть, я убрал грязную посуду в раковину и собирался ее помыть, чтобы хоть немного отвлечься, но Кинн остановил меня, не терпящим возражений тоном сказав мне оставить это до прихода горничной. Конечно же, у этого индюка была горничная, а я к этому моменту я уже достаточно извел себя душевными терзаниями, так что у меня не осталось сил перечить, и я сделал так, как он просил, хоть и не смог заставить себя повернуться к нему лицом. — Что не так, Порш? — спросил он, когда наконец понял, что я не собираюсь возвращаться за стол. До боли закусив губу, я облокотился руками на столешницу и старался сдержать подступающий к горлу ком. Голос Кинна вовсе не помогал мне в этом, и я хотел продолжать игнорировать его, но отчаяние и злость захлестнули меня с такой невероятной силой, что слова сами собой вырвались из моего рта прежде, чем я успел остановить себя. — Когда ты собираешься покончить со всем этим дерьмом? — выплюнул я и вздрогнул, когда Кинн громче, чем это было необходимо, опустил свой бокал на стол. — О чем, черт возьми, ты говоришь? — строго спросил он, и я услышал, как в его тон возвращаются его привычные пугающе властные нотки. Грубя и повышая голос, я отдавал себе отчет в том, что нарочно старался вывести его из себя, потому что куда лучше знал, как вести себя со злым и взбешенным Кинном, чем с его спокойной и бесстрастной версией. — О, вот только давай ты не будешь делать из меня идиота, ладно? — мои ладони гневно ударили по столешнице, а тело пробрала мелкая противная дрожь. — Ты насильно притащил меня сюда, трахал когда и как тебе вздумается, но при этом ни слова не говорил о том, почему ублюдки с пушками приходили за тобой и что произошло, когда ты остался с ними! Ты заставил меня бросить тебя там одного, сходить с ума от страха и неизвестности, но даже не удосужился, блять, объясниться и посвятить меня во все, что произошло! Наконец найдя в себе силы повернуться, я теперь смотрел в темные глаза Кинна и все сильнее чувствовал, как падаю в бесконечную, чудовищную пропасть, из которой мне никогда уже не выбраться на поверхность. — Думаешь, я слишком тупой для того, чтобы понять?! — уже не мог не кричать я, едва сдерживая эмоции и подступающую истерику. — Или может ты вообще не хочешь, чтобы я понимал что-либо, и ты просто все это время удовлетворял свое ебучее эго, заставляя меня находиться рядом с тобой? Так скажи мне, Кинн, в каком, нахрен, качестве я торчу здесь, если меня не должно все это беспокоить?!.. — Успокойся, Порш, — перебил он меня, поднимаясь из-за стола и подходя ближе. Лицо Кинна абсолютно ничего не выражало, но он протянул руки, чтобы обнять меня за плечи, и я тут же грубо отбросил их, вцепившись в него яростным взглядом. — Отвали от меня! — Хорошо, послушай меня, — глаза Кинна горели так же неистово, как и мои, но он зачем-то сдерживал себя, хотя по его сжатой челюсти и напряженной фигуре было очевидно, что он рассердился. — Мне действительно стоило раньше поговорить с тобой обо всем этом… — Так давай! — с вызовом набросился на него я, стремительно теряя остатки терпения из жажды узнать наконец обо всем, что мучило меня столько времени. — Скажи уже хоть что-нибудь, мать твою, потому что я не могу так больше! — Порш, угомонись, — жесткость его тона слегка обуздала мой пыл, но я все еще был ужасно взбешен и готов в любую минуту бросить все, сбежав от него так далеко, как только было возможно. — Замолчи и выслушай меня. Кинн сделал несмелый шаг ко мне, снова протягивая руки, чтобы обхватить ладонями мои плечи, и, не встретив сопротивления, ощутимо сжал их. — То, что произошло между мной и теми людьми, которые напали на университет, связано с бизнесом моей семьи, о котором я не имею права рассказывать никому, кто не принадлежит к моему миру, — ровным тоном объяснял Кинн, стараясь поймать мой взгляд, но я смотрел куда-то сквозь него, жадно ловя каждое слово и силясь понять, что мне делать со всем этим дальше. — Но если я сделаю это, это будет означать, что ты войдешь в мой ближайший круг доверия и тоже станешь частью этого мира, из которого уже не будет пути назад. Я не хочу ломать тебе жизнь… И потому не могу принять такого решения, понимаешь? Честно говоря, я не понимал. Все, что я слышал, было «я не могу» и «я не хочу», и это наносило мне глубочайшие раны одну за одной, не оставляя на моем сердце ни единого живого места. Я знал, что мне будет больно, когда он наиграется, поняв, что я недостаточно хорош для него, и откажется от меня, но я не думал, что настолько. Не думал, что это способно будет уничтожить меня. — Тогда что я здесь делаю? — на выдохе произнес я, закрывая глаза в попытке спрятаться и сдержать непрошенные слезы, которые так долго терзали меня в этот вечер. Кинн молчал, медля с ответом, пока я рассуждал о том, хочу ли я вообще услышать этот ответ и смогу ли смириться с ним. Я был глубоко убежден, что он скажет что-то вроде «нам было так хорошо вместе, что я, тупой охеревший мудак, просто не смог пожертвовать парой лишних оргазмов, сбрасывая тебя с небес на землю», но даже это не могло подготовить меня к тому, какие чувства я при этом испытаю. И когда я уже собирался снова скинуть с плеч его руки и просто уйти, представляя, как я вернусь в свой дом, запрусь в собственной спальне и буду разрывать себе грудную клетку в попытке утихомирить разъедающую кислотой душевную боль, как губы Кинна мягко коснулись моего лба и он снова заговорил, прерывая поток мучающих меня мыслей. — Я хотел, чтобы ты сам принял решение, готов ли ты остаться рядом со мной, — покаянно произнес он, уже обнимая меня одной ладонью за шею и мягко приподнимая лицо за подбородок. Наши взгляды встретились и я увидел в его глазах то же выражение, с которым он смотрел на меня в тот миг, когда заставил бежать от чужих угроз и приставленного к груди пистолета, принимая этот удар на себя. На несколько долгих секунд оно лишило меня чувств, а когда я снова начал осознавать происходящее, Кинн уже стирал мокрые дорожки с моих щек своими шероховатыми пальцами. — Я не могу подарить тебе ту жизнь, которую ты заслуживаешь, — смиренно продолжал он. — Но я обещаю, что сделаю всё, что от меня зависит, чтобы сделать тебя счастливым, если ты согласишься на ту жизнь, которую я могу тебе предложить… Она далеко не идеальна, и, говоря откровенно, большую часть времени мы будем по уши в дерьме, но если ты будешь рядом со мной, я смогу это выдержать. Кинн улыбнулся, поглаживая меня большими пальцами по щеке и плечу, пока я пытался заново собрать себя по частям, стоя перед ним. Если бы не его руки, крепко, но бережно поддерживающие меня, я бы давно уже скатился вниз по столешнице, опускаясь на пол, потому что ноги меня едва держали. И когда Кинн снова заговорил, я понял, что больше не могу сдерживаться. — А ты сможешь? Все, что происходило дальше, для меня смешалось в калейдоскоп из чувств, эмоций и ощущений, сильных рук Кинна, его хриплого голоса и моих не иссякающих речей. Я задыхался, содрогаясь от слез и прижимаясь к нему, не понимая, какого черта я снова плачу, и от этого только сильнее заходясь нескончаемым потоком слов, ни одного из них в полной мере не осознавая. Кажется, я просто больше не мог продолжать держать в себе столько боли, страха и ненависти к себе, продолжать сходить с ума от неопределенности и сгорать заживо из-за своих чувств к Кинну. Я без конца продолжал нести чепуху о том, как сильно я ненавидел его, как у меня чуть не разорвалось сердце, когда он заставил меня оставить его, и что я предпочел бы сам убить его, чем смотреть на то, как он рискует собой ради меня. Я кричал, уткнувшись ему в грудь, что мне не нужны его жалость и защита и что он должен катиться к черту, а затем мой голос срывался на хрипы и я умолял его остаться со мной, защитить меня или позволить мне умереть рядом с ним. Уже почти шепча я спрашивал его, почему он привел меня в свою квартиру, почему держал меня рядом и для чего теперь просил меня остаться с ним, потому что в конце концов это и было единственным, что я в действительности хотел понять. И только когда я смог наконец заткнуться и начал тихо приходить в себя, Кинн, крепко обнимающий меня и прижимающий мою голову к своей груди, потянул меня к столу и, присев, усадил к себе на колени. Я интуитивно забрался на него с ногами, крепко сжимая его бедра, а руками вцепился в его шею, пока он молча гладил меня по спине. Кинн не пытался успокоить меня, просто позволяя моим эмоциям проживать себя, но его объятия дарили мне чувства покоя и безопасности, и большего мне в ту минуту было и не нужно. Что поразило меня до глубины души, так это то, с какой безудержной нежностью он начал позже покрывать поцелуями мое лицо, касаясь губами опухших щек, прикрытых век и кончика носа, заставляя меня морщиться от щекотки и прятать лицо в изгибе его плеча. Мне было до невозможности неловко за все, что я устроил, но куда больше за то, что он не ругал меня, а медленно и бережно возвращал к жизни каждый разбитый кусочек моего сердца, которое я разнес вдребезги собственными же чувствами. Мягкая сторона Кинна, которую я только начинал узнавать, растапливала меня, как масло, и чем больше нежности я получал от него, тем сильнее хотел целиком и полностью присвоить ее себе. — Порш? — наконец позвал меня Кинн, не переставая гладить широкими ладонями вниз по позвоночнику и едва задевая пальцами участок голой кожи на пояснице, выглядывающий из-под приподнятой ткани короткой футболки. — Ммм? — промычал я в ответ, не понимая, в какой момент остановилась музыка и почему мой голос оказался таким громким в абсолютной тишине кухни. Я осторожно втягивал в себя кажущийся уже таким родным запах Кинна, растворяясь в нем, как и каждый раз, не в силах сопротивляться этому. — Почему ты сбежал в ту ночь? — тихо спросил он. Его вопрос казался чем-то глубоко личным, и особенно важным для него, хоть ни один мускул в его теле ни на мгновение не дрогнул. Мне бы в который раз засмеяться от осознания, что даже спустя столько времени этот идиот продолжал талдычить мне о той ночи. Казалось бы, сколько всего важного произошло после нее, и еще большего не случилось, но Кинн продолжал вновь и вновь возвращаться туда, в тот гребаный гостиничный номер, где я долгие-долгие минуты смотрел на его расслабленное лицо, не смыкая глаз и заставляя себя убежать прочь. Но теперь я на собственной шкуре осознавал, каково это — хранить внутри себя десятки вопросов, которые имеют для тебя огромное значение, не имея шанса узнать на них ответы. Кинна же волновал только один вопрос, к которому он возвращался снова и снова, а это могло значить лишь то, насколько сильно тот его беспокоил. И, теперь понимая это, я больше не хотел продолжать изворачиваться или лгать ему. Я мог лишь надеяться, что однажды моя искренность поможет ему самому захотеть открыться мне. — Я испугался, — тихо ответил я Кинну, все также обнимая его за шею, но теперь положив голову ему на плечо. Он уже был без пиджака, в одной промокшей от моих слез рубашке, и жар его тела распространялся по моей коже в тех местах, где мы соприкасались друг с другом. — Думал, если останусь, а ты уйдешь, то я не смогу потом смотреть тебе в глаза. Думал, ты будешь считать, что победил. А я только дам тебе повод, чтобы ненавидеть меня еще сильнее. — Я никогда тебя не ненавидел, глупый, — мягко засмеялся Кинн, от чего его грудь слегка затряслась, а у меня от этого звука в животе запорхали бабочки. — Может, только поначалу, — слегка задумался он, окончательно пробираясь пальцами под мою футболку и поглаживая поясницу ладонью. — Хотя сейчас мне кажется, что я сходил по тебе с ума с первого дня. — Пффф, — я закатил глаза, на самом деле не желая верить его высокопарному бреду, но улыбка против воли все равно растянула губы, и я спрятал ее в разрезе рубашки Кинна, почти касаясь носом его ключицы. — Порш? — спустя несколько долгих секунд он снова позвал меня и, дождавшись моего ответного мычания, продолжил говорить. — Я бы хотел сказать, что мне жаль, что наши отношения были такими сложными… Но это не так. Ты и я вместе — это бомба замедленного действия, а с нашими ужасными характерами никогда не знаешь, где и когда она рванет. И, несмотря на то, что ты почти всегда доводишь меня до сумасшествия, я никогда не смогу желать чего-то больше, чем продолжать терпеть это до тех пор, пока мое сердце будет биться. Я улыбнулся, услышав все это. Наверное, любой другой на моем месте возмутился бы этой странной формулировке, в которую Кинн в итоге облек свои чувства. Но я достаточно хорошо знал этого человека, чтобы сказать, что пока этого было достаточно. Я хотел бы сказать, что люблю его больше, чем думал, что способен в принципе, и что хочу провести с ним всю свою жизнь, а затем услышать, что мои чувства взаимны и что он тоже любит меня. Но только тогда это был бы не Кинн, а герой какого-нибудь поверхностного бульварного романа, не имеющего ничего общего с этим дерьмовым реальным миром, в котором все, что у тебя есть, — это тлеющая сигарета в подрагивающих пальцах и отчаянная надежда, что завтра все станет чуточку лучше. И в этот момент я понял, что действительно подходил ему больше, чем кто-либо в целом мире. Потому что я мог понять его и принять таким, какой он есть: грубым и раздражительным, гордым, порой агрессивным и до ужаса самовлюбленным, но вместе с тем смелым и жертвенным, надежным, а в особые моменты наедине — заботливым и нежным, каким его не знал никто другой. Я не хотел от него ни денег, ни дорогих подарков, мне было плевать на возможности, которые он мог открыть для меня, на все громкие слова, которые мог сказать. Вместо этого я больше всего на свете эгоистично хотел заставить его пасть передо мной, десятикратно возрастив его чувства, чтобы превратить их в нужду, помешательство и ту самую болезненную необходимостью, без которой он не смог бы продолжать жить. И потому, поднимая голову и наконец встречаясь моим решительным взглядом с его — смиренным, я осознал абсолютно четко, что сделаю для этого все. — Так докажи мне, — ответил я, снова бросая ему вызов. — Заставь меня остаться с тобой навсегда. Я тут же ощутил, как сковывают мою спину и задницу крепкие руки, а затем потерялся в ощущении захватывающего всю власть надо мной жадного рта, накрывающего в жарком, чувственном поцелуе. Я целиком и полностью принадлежал этому мужчине и, отдаваясь ему, я собирался также сделать его своим, подчиняя себе его чувства и не оставляя пути назад. И часть меня уже знала, что он позволит мне это, потому что в глубине своей сущности он уже любил меня так же беспредельно, как я любил его. Язык Кинна порывисто и жадно вторгался в мой рот, раздвигая губы и скользя внутрь, сплетаясь с моим, нетерпеливо толкающимся ему навстречу и принимающим его глубже. Мои губы тут же сомкнулись в узкое колечко вокруг его ненасытной плоти, посасывая в небрежном, рваном ритме, а из горла вырвался приглушенный довольный стон, создавая вибрацию и пуская ее волны по нашим телам прямо в пах. Сильнее вжавшись бедрами в сидящего подо мной Кинна, я на пробу слегка толкнулся к нему в такт тому, как вбирал в себя мокрый тугой язык. Его реакция была молниеносной: просунув ладони мне под брюки, он с силой сжал обе мои ягодицы, направляя и властно подчиняя тому ритму, в котором он хотел чувствовать меня. Чужие пальцы ощутимо впивались в кожу, словно нарочно оставляя после себя синеющие отметины, а ловкий язык сам прижимался к моему верхнему небу, толкаясь в распахнутый рот, и этот безумный контраст между болью и удовольствием на несколько секунд заставил меня забыться. — Ты не надел белье? — рявкнул Кинн, переставая терзать мой рот и почти насаживая на свой твердеющий член повелительными движениями ладоней на ноющей заднице. — Ты только что заметил? — хихикнул я, тут же снова оказавшись втянутым в головокружительный, страстный поцелуй, от которого внизу живота начинало гореть огнем, а член все более болезненно упирался в грубую ткань брюк. Мысль о том, что Кинн может чувствовать, каким горячим я был под ними и какими мокрыми он заставлял их становиться, распаляла меня, побуждая льнуть к нему с ещё большим желанием, предела которому становилось все меньше. Я хотел, чтобы он сорвал их с меня, а затем бесконечно долго смотрел на то, как я распадаюсь на части от того, как его руки скользят по моей голой коже и как сочится смазкой мой покрасневший, напряженный член. Никто из нас не мог разорвать поцелуй, хотя воздух в легких почти сошел на нет, но мы снова и снова сплетались языками, терзали друг друга губами, стискивая в объятиях почти до хруста, а мои бедра бесстыдно и хаотично двигались, доводя нас обоих до исступления. Раньше я не был громким, но с Кинном наоборот никак не мог заставить себя заткнуться, выстанывая и хныча в поцелуй, и каждый раз это будило в нем нечто звериное, дикое, из-за чего он срывался на бешеный темп, подводя нас обоих к краю. И я уже был готов к тому, что мы оба несдержанно кончим себе в штаны, подчиненные силой трения разгоряченных возбуждений друг о друга, но Кинн вдруг перехватил меня крепче, вынимая руки из брюк и опуская их мне под бедра. — Держись крепче, лисёнок, — игриво улыбнулся он мне в губы, поднимаясь на ноги, и я взволнованно прижался к нему грудью, обхватив его талию голыми и продрогшими от холодного пола ступнями. Меня настолько сильно переполняли чувства, что я не мог перестать целовать его даже тогда, когда он нес меня в спальню. Я требовательно сминал его губы, закрывая глаза и полностью отпуская себя до тех пор, пока моя спина не коснулась мягких подушек, с самого утра хаотично разбросанных по постели. Нашей постели… Улыбнувшись своим мыслям, я отпустил шею Кинна, тут же набрасываясь на мелкие блестящие пуговицы его рубашки, чтобы поскорее снять ее. В прошлый раз я не церемонился, грубо разрывая ту, что была на Кинне в тот день, потому что этот богатый засранец мог позволить себе купить новую, за что был жестоко наказан тяжелой рукой Кинна, а моя несчастная задница после горела еще целые сутки. Но, честно говоря, было бы откровенной ложью сказать, что мне не понравилось. Я был ошеломлен, но мне хотелось повторить это снова. Кинн и сам почти сорвал с меня футболку, отбрасывая ее далеко за пределы кровати, без промедления набрасываясь на мою грудь с поцелуями, покусывая тонкую кожу и оставляя отметины от зубов. Его самой большой слабостью были мои торчащие, словно крылья, ключицы, которые он вылизывал, кусал, посасывал, одурманенный и поглощенный своей страстью до тех пор, пока все они не были полностью испещрены его отметинами. А я все еще был покрыт старыми незажившими засосами, которые до этого момента были хорошо скрыты тканью футболки, а теперь гордо выставлены прямо под его жаждущие губы. Мы теперь занимались сексом так же, как отравляли существование друг друга долгих два года: ярко, страстно, всепоглощающе. Наша вражда сносила собой все границы разумного, вбирала в себя целиком, замыкая друг на друге, и я даже не заметил, как, ненавидя его до боли, я стал не менее сильно любить его. Стаскивая рубашку с рук Кинна, я вместе с тем активно подставлялся под его пылкий рот, который оставлял на моей коже все новые и новые засосы, перекрывая уже оставленные им ранее. Окончательно освободив его от мешающей одежды, я отбросил ее в сторону, тут же обнимая ладонями широкую напряженную спину и плечи, оглаживая руки с перекатывающимися под кожей мышцами. Я изнывал от того, как горела моя кожа под его губами, желая почувствовать его прикосновения везде, и, зарывшись пальцами в его темные волосы, я на пробу потянул за них вниз, чувствуя как нравится это моему персональному зверю. Кинн утробно зарычал куда-то мне в шею, бросая на меня снизу вверх взгляд, полный обожания и слепой жажды обладать. И все же он подчинился, оставляя мои истерзанные ключицы и перемещаясь к соскам, возбужденно привставшим прямо ему навстречу. От его мучительных ласк меня по-настоящему потряхивало на постели, и я балансировал на грани между тем, чтобы стонать от наслаждения и выть от боли. Я оказался крайне чувствительным почти везде, где Кинн касался меня, но от того, какое удовольствие он получал, доводя меня до экстаза, мое тело окончательно предавало меня, сдаваясь в его власть. Руки Кинна ласкали меня везде, начиная с почти невинно сжимающих талию пальцев и заканчивая тем, как он хватал меня за загривок, заставляя запрокинуть голову и умолять его поцеловать меня. Конечно, жестокая скотина и не подумала сделать это. Вместо того, чтобы наброситься на меня с поцелуем, Кинн принялся за мой второй сосок, всасывая его губами и поигрывая с ним языком внутри влажного горячего рта, а затем отпуская, чтобы немного подуть на него. Холодок на мокром, крайне чувствительном местечке пустил волну мурашек по моим рукам и бедрам, снова заставляя меня несдержанно простонать. — Мм-пожалуйста, Кинн, — в который раз захныкал я от ощущения до треска сжимающих талию ладоней, сам уже не понимая, чего хочу больше: чтобы он остановился или чтобы не останавливался никогда. — Ах-ха… — Чего ты хочешь? — прохрипел он в ответ, вылизывая мой торс и засовывая язык в дырочку пупка, вызывая тем самым очередной приступ выбивающего воздух из легких возбуждения. Он чертовски быстро узнавал обо всех даже самых глубоко скрытых точках удовольствия на моем теле, а теперь нагло пользовался этим, заставляя меня терять голову от похоти. Он мягко, но властно овладевал каждой клеточкой моего тела, а мне оставалось лишь стонать, чувствуя какими влажными становятся брюки и постельное белье подо мной, как стекают по лицу первые капельки пота, впиваться в волосы Кинна и принимать его заживо сжигающие чувства такими, какие они есть. — Ммм-твой рот, пожалуйста, — проскулил я, упираясь затылком в подушку и прокусывая губу до металлического привкуса во рту. — Прошу, Кинн… — Хороший мальчик, — довольно прохрипел он, лаская губами низ живота, где граница чертовых и таких ненужных брюк проходила по моей коже. — Такой вежливый. Кинн самодовольно усмехнулся, поднимая на меня взгляд исподлобья, и я почувствовал, как наливаются жаром мои щеки от того бесконечного голода в них, что пожирал меня без остатка. Его ловкие пальцы расстегнули прозрачную пуговицу и потянули вниз молнию, освобождая мой изнывающий член, к которому он тут же припал влажным и жаждущим ртом. Спустя несколько мгновений мои штаны уже были сброшены куда-то на пол, а властные движения Кинна раздвигали мои колени, подрагивающие, но легко поддающиеся любой его прихоти. То, что осталось от безупречного костюма Кинна было отброшено вместе с его боксерами, являя передо мной восхитительный вид на желанное, подкачанное тело, которое из раза в раз доводило меня до сумасшествия. Отдаваясь целиком и полностью в его власть, я поднял руки над головой, сцепляя запястья так, как, я знал, ему нравилось самому сжимать их рукой. Его темные глаза заблестели, осматривая мое разгоряченное тело, и я закрыл глаза, сдаваясь и отпуская себя, чтобы получить долгожданное наслаждение. Кинн и сам едва терпел, на кончике его покрасневшей головки виднелись капельки предэякулянта, которые мне хотелось греховно слизать, ощущая во рту вкус своего любимого мужчины. Его присутствие рядом со мной делало из меня почти безумца, чьи мысли и чувства были полностью сосредоточены на существовании другого человека. И жить без прикосновений, поцелуев, его движений внутри меня казалось теперь невозможным. — Ммм-ах, Кинн, ох-а-а… Крепко обхватив мой член пальцами, Кинн потянулся свободной рукой к валяющейся под подушкой смазке, оставленной там ещё с нашего утреннего захода. Привычным движением откупорив ее, он выдавил целую кучу прохладной жидкости на свою ладонь, обнимающую мой член и заставляющую меня по-кошачьи выгибать спину, подставляясь. Смазка моментально растеклась по всей длине, подначиваемая широкими движениями руки Кинна вверх и вниз по члену, и он в торопях размазал ее по потяжелевшим от возбуждения яичкам и раскрытому заднему проходу. Я все еще был так великолепно готов для него, что Кинн сразу же ввел в меня два пальца, почти не встречая сопротивления. Я инстинктивно расслабился, принимая его и жадно глотая ртом воздух. Ощущая уже привычную легкую наполненность, я неудержимо постанывал в такт толчкам длинных неумолимых пальцев внутри меня и тяжелым вздохам Кинна, заставляющим его широкую грудь вздыматься и становиться еще сексуальнее. — Ты блядское совершенство, — рыкнул он сквозь зубы, почти с остервенением набрасываясь на меня и вбирая меня, скользкого от смазки, до самого основания. От ощущения сразу обеих стимуляций я взволнованно вскрикнул, мечась из стороны в сторону и захлебываясь от стонов. Мне хотелось толкаться в горячий рот Кинна, но его пальцы, массирующие простату в глубине моей задницы не давали сосредоточиться на ритме толчков, и я небрежно задвигал бедрами, из-за чего получил ощутимый звонкий шлепок по бедру. — Прекрати ерзать, — сверкнул повелительным взглядом Кинн, с характерным хлюпающим звуком выпуская изо рта мой член. Было невыносимо перестать ощущать тесноту его горла, и я жалобно захныкал, чувствуя как отступает еще мгновение назад столь ощутимо надвигающийся оргазм. — Кинн, прошу, — я зачем-то приподнялся на локти, тут же снова падая обратно на влажную от пота простынь. — Прошу, прошу, прошу… — Еще раз прервешь меня, и вообще сегодня не кончишь, — строго наказал меня он, снова ловя губами розовую головку и скользя по ней языком прямо к основанию. Я знал, что это были не пустые угрозы, потому что Кинн мог быть груб и жесток, когда я перегибал палку, и часто мне нравилось намеренно дразнить его, но на этот раз поскорее ощутить волну накрывающего с головой удовольствия мне хотелось намного больше. Кинн возобновил поступательные движения ртом, сжимая свои невозможные пухлые губы вокруг моего возбуждения, мучительно медленно массируя сжатый комочек нервов внутри меня. По коже бежали мурашки, а внизу живота горело, пока я рвал глотку от контраста быстрых и резких стимуляций снаружи и мягких, неторопливых движений внутри. Никто никогда не заставлял меня чувствовать себя подобным образом: каждую секунду разбиваться вдребезги, снова собирая себя обратно, чтобы в следующий миг оказаться разбитым вновь. И когда Кинн зажал пальцами самую интимную точку удовольствия на моем теле, сглатывая слюну и позволяя моему члену пройти глубоко в его глотку, я кончил с таким бешеным ощущением той самой разбитости, что на несколько секунд потерял себя насовсем. Кожу покалывало, мои колени тряслись от всепоглощающего чувства абсолютного наслаждения, а перед глазами плясали черные точки. Мне нужно было хотя бы несколько секунд, чтобы прийти в себя, но Кинн, этот эгоистичный ублюдок, плевал на это. Резко поднявшись на постели, он вытащил из меня пальцы, схватил за загривок, болезненно оттягивая волосы и приподнимая мою голову так, чтобы открыть мне рот одним точным движением руки и засунуть туда свой внушительный толстый стояк, невзирая на мои недовольные мычания. Всего несколько глубоких толчков подвели Кинна к краю, пока я интуитивно заглатывал его член, все еще ощущая себя после оргазма таким мягким и бескостным, как вата. Он почти рычал, агрессивно толкаясь в меня и насаживая на себя мой распахнутый до предела рот, а я захлебывался слюной и глухо стонал не то от боли, не то от бешеного возбуждения. — Мххм… — Давай, детка, — едва дышал Кинн, остервенело толкаясь в меня снова и снова. — Ах, Пор-рш-ш… Когда его член начал дергаться и пульсировать у меня во рту, я с удовольствием ощутил эту пульсацию в глотке, молясь о том, чтобы не подавиться, но тем не менее блаженствуя от ощущения Кинна глубоко внутри меня. Вместе с его глухим стоном, донесшимся до меня как будто сквозь пелену, я потонул в заливающей горло и корень языка горячей, горькой сперме, слегка давясь и вцепляясь ногтями в держащие меня стальной хваткой руки Кинна. Он не выпустил меня до тех пор, пока не излился полностью, толкаясь ещё и ещё, и не переставая стонать от удовольствия своим глубоким низким голосом. Мне нужно было дышать, потому что в легкие горели от недостатка воздуха, а горло саднило из-за животного напора Кинна, но когда он наклонился ко мне, собирая губами капельки пота с моего лба, я жадно впился в его губы, целуя до искр из глаз и желая навечно заклеймить его только своим. Некоторое время мы целовались почти мягко, обнимая друг друга губами и сцеловывая капельки спермы и смазки, оставшейся в уголках губ у нас обоих. Кинн осторожно потянул меня на себя, садясь на постели и усаживая меня сверху, в точности повторяя позу, с которой в этот вечер все началось. Его щемящая нежность была такой контрастной по сравнению с тем, как жестоко он вдалбливался в мой рот несколькими минутами ранее, что у меня кружилась голова, а руки сами собой обнимали его, стараясь прижать ближе к себе. Губы Кинна нежно ласкали мои и я тонул в блаженной неге, тесно прижатый к его горячему телу и расслабленный, с прикрытыми глазами и без единой связной мысли в голове. Я мог бы провести какое-то время вот так, а затем уснуть, забравшись на своего зверя с руками и ногами. Но почувствовав, как умелые пальцы вновь проскользнули в мою растянутую дырочку, рисуя лишь им понятные узоры и раздвигая упругие стенки, я понял, что он не собирался отпускать меня так просто. С каждым новым толчком его пальцев в мое нутро, я становился все более жадным до поцелуев, уже не размеренных и плавных, а все более напористых и требовательных. ​— Мм, пожалуйста… — капризно простонал я, опирая на плечи Кинна, чтобы как можно сильнее насадиться на его пальцы. — Войди в меня, Кинн! Кинн усмехнулся, свободной рукой хватая меня за загривок, как он любил делать это больше всего, натягивая мою кожу на шее до предела — еще чуть-чуть и порвется. — Какой требовательный лисёнок, — заговорил он, присасываясь к поставленному для него участку кожи, покрытой темными пятнами от его животных ласк. — Сколько тебя ни трахай, тебе всегда будет мало. Чужие пальцы внутри меня ощущались так превосходно, и я старался сжать их внутри как можно сильнее, чтобы усилить давление на стеночки. Мой возбужденный член упирался в напряженный торс Кинна, оставляя на белоснежной коже следы вновь появившегося предэякулянта, пачкая его и окончательно испортив его гребаный идеальный образ. Я ненавидел этого человека больше всего на свете, ненавидел его лицо, его красивое лицо, которое видел перед собой каждый раз, закрывая глаза. Ненавидел его всегда ухоженные волосы и густые, широкие брови, которые делали его взгляд темнее и опаснее. И ненавидел его глаза, подернутые пеленой безудержного обожания, которое горело в них каждый раз, когда он смотрел на меня. — Потому что это ты, — ответил я, выдыхая слова ему в рот. — Тебя я хочу всегда… Кажется, вместе с этими словами была стерта последняя грань между нами, разбита последняя холодная стена и зажглась последняя свеча, освещающая наш путь от самой первой нашей встречи до этого момента, в котором мы окончательно и бесповоротно отдавались друг другу. Кинн надавил на мою поясницу, заставляя прогнуться и расслабить мышцы, выпуская его, чтобы в следующую минуту он вошел в меня до самого основания, властно и собственнически опуская меня на свой колом стоящий член, распирающий меня до боли в каждом позвонке. Он собственноручно руководил каждым моим движением, удерживая за ягодицы и поощряя скакать на нем так, как будто я был создан только для того, чтобы удовлетворять его. — Порш-ш, ах-а-Порш-ш… Мне было хорошо, мне было так хорошо, пока его руки, губы и толстый член делали со мной все, что им вздумалось, пока я мог только стонать, задыхаться от криков и умолять Кинна никогда не останавливаться и оставаться во мне так долго, как он только сможет. — Ты мой, только мой, — бормотал Кинн, снова и снова втягивая меня в страстный, захватывающий поцелуй, и я ни за что не смог бы ответить от чего я чувствовал себя так, словно тону в раскалённой лаве: от его слов или от его движений. — Я твой, — вторил я, отвечая ему с тем же напором. Мы оба были безумны, сорвавшись на запредельно дикий темп, трахая друг друга до искр, душа поцелуями и поглощая без остатка. Я чувствовал, что растворился в нем, дыша его воздухом и ощущая его близость каждой клеточкой тела, и больше всего на свете хотел, чтобы он чувствовал то же самое. И он чувствовал, с каждым новым толчком в сумасшедшем ритме выбивая из меня остатки разума, присваивая себе и клеймя своей собственностью отныне и до конца. — Ох-аха, Кинн, — в полубреду шептал я, впиваясь зубами в его нижнюю губу и слушая его тяжелые хриплые вздохи. — Я уже близко, очень близко-аа-а… — Кончай, — приказал он, и звук его голоса прошелся волной покалывающего возбуждения по позвоночнику, когда мои бедра затряслись и я, будучи не в силах больше сдерживаться, излился прямо ему на грудь, не переставая стонать во всю и без того уже разодранную глотку. Глаза Кинна по-звериному заблестели, и, несколько раз жестко насадив меня на себя, он кончил вслед за мной с глухим протяжным стоном, заполняя меня до отказа своим горячим семенем. — Господи, Порш… — хрипло прошептал он, стараясь отдышаться, как если бы он только что пробежал спринт, и приподнял меня за бедра, чтобы вытащить свой член из моей покрасневшей опухшей задницы. Обессиленный, он тут же упал на постель и потянул меня в след за собой. Кажется, на несколько минут я отключился, измотанный и полностью удовлетворенный, потому что когда я в следующий раз открыл глаза, Кинн уже был чист и обтирал меня сухим полотенцем, мягко проходясь пушистой тканью по внутренней стороне бедер. — Кинн? — растерянно спросил я, не понимая сколько на самом деле прошло времени и должен ли я сам позаботиться о себе. Следов смазки и спермы на мне уже не было, но я все еще был чертовски потным, а внутри меня теплело от семени Кинна. — Все в порядке, лисёнок, спи, — спокойно ответил он, но в его голосе слышались те самые нотки всепоглощающей нежности, к которым я постепенно начал пристращаться. — Не беспокойся ни о чем. — Не хочу без тебя, — сонно промурлыкал в подушку я, находя ладонью его запястье и утягивая на себя. Кинн покорно подчинился, отбрасывая полотенце на пол, и полностью забрался на кровать, притягивая меня к себе и накрывая нас обоих одеялом. Меня затопило чувством абсолютной безопасности и комфорта, и я закрыл глаза, утыкаясь носом в его грудь и вдыхая любимый запах его кожи с примесью пота и секса. Впервые я засыпал на груди у Кинна, не беспокоясь о том, что готовит нам день грядущий. Я тогда ещё не подозревал, как далеко зайдут наши отношения в будущем и какими сложными они станут со временем, но даже если бы знал, ни за что не смог бы отказаться от них. Я лишь хотел проснуться в объятиях человека, которого так сильно желал и которого наконец получил. В надежде, что навсегда.