разные.

Несмотря на то, что Романов и Московский были очень разные, кое-что их всё-таки объединяло. Точнее кое-кто. Камалия Зилант — гриффиндорка, весёлая, отважная и честная девушка, была их общей подругой. Так вышло, что и Миша и Саша дружили с ней с самого первого курса, но сами друг с другом знакомиться не спешили. Она любила их обоих, но в то же время они жутко ее раздражали. Каждый понедельник вечером Романов и Камалия вместе приходили в библиотеку, делали уроки и обсуждали все, что происходило в Хогвартсе. В этот раз Саша пришёл хмурее обычного, жалуясь на то, какой Миша гад, как он его достал и что если этот неотесанный идиот ещё раз его побьет, то он переведется в Дурмстранг и даже письма не будет ей с Костей писать. — Саш, поверь, Миша не такой противный, как ты думаешь, — сказала Камалия сидя напротив юноши за большим деревянным столом, — Я же с ним как-то дружу. — Не такой противный? Ты издеваешься! Да из-за этого придурка я скоро в больничное крыло переселюсь, — Сашины глаза яростно сверкнули, — Ты конечно, можешь называть его как угодно, но у меня уже отговорки кончаются. Рано или поздно, мадам Помфри поймёт, что я не свалился с метлы и не упал по дороге в Хогсмид. А что меня бьют эти подонки! — Романов очень злился каждый раз, когда Зилант называла Мишу «не таким плохим». Ведь из-за этого Саше становилось только обиднее. Раз Московский такой хороший, то чего он пристал к нему? — Ладно, Саш, не кипишуй ты так. Я поговорю с ним, — махнув рукой, Камалия приступила к выполнению домашней работы по зельеварению. — Честно? — Честное гриффиндорское. В воскресенье с утра к ней пришёл Московский. Очень сердитый Московский. Только вот Миша говорил не только о Саше, а обо всех, кто его бесил, в принципе. Но Камалия своё слово сдержала. — Когда ты от Романова отстанешь уже? Он и так, бедный, постоянно где-то спотыкается, так ещё и ты к нему лезешь, — гриффиндорка поправила свой шарф, посильнее закутавшись в мантию. Несмотря на то, что была весна, почему-то было очень холодно, особенно на астрономической башне, обдуваемой всеми ветрами. — Тебе какое дело? — Московский хмуро посмотрел на собеседницу. Вообще-то Романов никогда не подслушивал намеренно. Он считал это очень грубым и бесчестным. Но, видимо, так совпали звезды. Почему-то именно этим прохладным воскресным утром, он решил пойти на астрономическую башню, посидеть а тишине, почитать и насладиться приятным ветерком. А потому, он совершенно случайно подслушал разговор, слышать который не должен был. — Мишель, пожалуйста, послушай, — тон Камалии дал понять, что она не примет возражений, так что, это скорее было не просьбой, а утверждением. — Не смей называть меня так, — если Саша пару секунд назад с уверенностью мог сказать, что голос гриффиндорки был твёрдым и холодным, он тут же готов был забрать свои слова назад. Интересно, почему ему не нравится? Вроде звучит мелодично… — Да это сейчас неважно! Мы говорим о Саше. Он мне такой же друг, как и ты, я за него волнуюсь! — Зилант упёрла руки в бока, глядя на Мишу исподлобья, — Пообещай, что оставишь его. — Ладно. Может быть, — проворчал Московский, игнорируя возмущённый полу-визг подруги. Вдруг, стремительно летя по ветру, словно выпущенная стрела, на астрономическую башню примчался красный конверт. Громовещатель. Просто прекрасно. Красновато-алое магическое письмо раскрылось, и стало напоминать живое существо с зубами и языком. Неожиданно для всех троих присутствующих конверт заговорил: — Миша, — по голосу стало ясно, что говорящий человек был примерно одного возраста с некоторыми профессорами. Забавно, но несмотря на уменьшительно ласкательное «Миша» голос был ледяным и строгим, — какого черта? Зилант взволнованно посмотрела на Московского, который одними губами прошептал «отец». — Как ты посмел получить «удовлетворительно» по контрольной работе, оценка которой будет влиять на годовую? — Михаил тут же до боли закусил губу. Да… было дело. На прошлой неделе он допоздна засиделся над одной книгой, совершенно забыв подготовиться. Впервые за четыре года. — Как ты посмел так скатиться? — как бы слизеринец ни пытался держать маску равнодушия, его руки слегка подрагивали, — Я приеду в следующие выходные, и ты мне всё объяснишь. Если причина такой оценки не будет веской, то можешь забыть о квиддиче. Конверт разорвался на тысячи кусочков, которые тут же сгорели, превратившись в пепел. Конечно, Московский понимал, что собственной персоной отец ни за что бы не приехал. Он пришлёт какого-нибудь своего человека, как всегда сказав, что сам очень занят. Но дрожь в руках не унялась, а стала только сильнее. — Миш…? — Камалия долго смотрела на его пустой взгляд, после чего обняла. Романов думал, что тот ее оттолкнёт или пошлёт, но он лишь крепче обнял гриффиндорку в ответ. Миша уткнулся в ее плечо, пытаясь восстановить дыхание. — Он прибьёт меня, — его голос дрогнул. — Ну… не прибьёт… Ты же его сын, — Зилант погладила Московского по волосам, после чего немного отстранилась от него, заглянув в лицо. Она открыла рот, чтобы ещё что-то сказать, но ее прервали. Саша случайно соскользнул со ступеньки, на которой стоял. Его нога с шумом топнула, а мелкие камушки, лежавшие на ступени, тихо посыпались. Камалия и Миша одновременно повернули головы в сторону. — Блять…— прошипел Миша. Он уж было собрался кинуться к убегающему Романову, но Зилант остановила его за плечо. — Оставь его. — Он всем разболтает! Разболтает, что я боюсь собственного отца и что я чуть не разревелся на этой долбанной башне! — при Камалии Московский старался не материться, несмотря на то, что сейчас он был очень зол. То ли на отца, то ли на Романова, то ли на самого себя. — Тише, успокойся, — Камалия говорила ровным, спокойным тоном, — Никому он ничего не разболтает, правда. Я знаю его характер. Недоверчиво посмотрев на Камалию, Миша насупился. — Да не хмурься ты, все хорошо будет, — гриффиндорка мягко улыбнулась, придвинувшись поближе.