Парень из клуба.

***

      Воздух на лестничной площадке был спёртым и пыльным, сладковато-горьким от запаха старого линолеума и ржавых труб. Этот запах ударил в ноздри, не как воспоминание, а как физическая реальность, осязаемая и грубая. Под ногами скрипела знакомая, протёртая до дыр ковровая дорожка, а перед глазами маячила та самая дверь — тёмное дерево, исчерченное царапинами, с потускневшей номерной табличкой, которую он когда-то пытался отковырять от скуки. Сердце в груди сжалось не от страха, а от такого острого, такого всепоглощающего чувства дома, что перехватило дыхание. Он был здесь. Наконец-то.       Пальцы, холодные и дрожащие, нашли в кармане ключ. Металл, гладкий от долгого ношения, лёг в привычную бороздку на подушечке большого пальца. Звук, который издал замок, — глухой, тяжёлый щелчок, — был самой сладкой музыкой, какую он слышал за последние бесконечные дни. Дверь отворилась беззвучно, впустив его в объятия полумрака.       Тишина. Не та, давящая, настороженная тишина особняка Ромео, полная чужих звуков и скрытых угроз, а своя, родная, живая тишина. Она была наполнена сотней крошечных свидетельств жизни: слабым отзвуком уличного света из окна напротив, пахнущим воском и пылью; знакомым силуэтом вешалки в прихожей, на которой висела потрёпанная кожаная куртка Данте, будто только что снятая; парой разношенных кроссовок Габриэля, небрежно скинутых у порога. Вару застыл на месте, впитывая это пространство каждой пóрой. Он сделал шаг внутрь, и подошвы его ботинок мягко шлёпнули по старому паркету. Здесь пахло тишиной, покоем и своим. Здесь не нужно было выгибаться в струну, ожидая прикосновения, насмешки или удара.       И вот тогда, в этой благословенной, обманчивой тишине, внутри него что-то надломилось. Стена, которую он с таким трудом выстраивал все эти дни — из колючек, мата и показного равнодушия, — дала трещину и рухнула, смытая внезапной, неконтролируемой волной облегчения. — Дань! — его голос сорвался с губ хриплым, надтреснутым шёпотом, который тут же набрал силу, превратившись в громкий, почти истеричный крик, брошенный в пустоту коридора. — Гэб! Чёрт возьми, вы тут?!       Он шёл дальше, вглубь квартиры, и слова лились из него, как кровь из открытой раны, горячие, бессвязные и полные невыносимой горечи. — Вы не представляете... Вы просто блять не представляете, что было! — Он влетел в гостиную, его взгляд метнулся к дивану, где они всегда смотрели фильмы, как будто ища подтверждения, что это всё правда. — Эта тварь... Ал... Это не просто увольнение. Он... — Вару сглотнул ком, вставший в горле, и его рука непроизвольно дёрнулась к пояснице, где под футболкой скрывались жгучие, ещё не зажившие следы. Боль пронзила его, яркая и напоминающая, заставив на миг смолкнуть. Он задышал чаще. — Он устроил мне прощальный вечер. С кулаками. И не только. Словно хотел навсегда вбить в меня, кому я принадлежу.       Он отвернулся, схватившись за спинку старого кресла, костяшки пальцев побелели. Образ Алекса, его перекошенного от садистского удовольствия лица, запах дорогого одеколона, смешанный с медным привкусом крови, нахлынул с такой силой, что Вару почувствовал тошноту. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть видение. — А потом... потом этот... этот цирк! — его голос взвизгнул, наполняясь уже другой яростью — путаной, обжигающей. — Розововолосый уродец в шелках! Он является, смотрит на меня, как на игрушку в витрине, и... и покупает! Выкупает, как вещь! Трогает, даёт прозвища, строит из себя спасителя! — Вару засмеялся, коротко и истерично, сжимая виски пальцами. В ушах звенело. — Он тащит меня в свой проклятый дворец, окружает этой... этой дурацкой заботой, от которой тошнит! И самое поганое... самое поганое, Дань... — голос его внезапно сник, стал тише, растеряннее. — Иногда я ловлю себя на том, что жду, когда он заговорит. Что слушаю, как он смеётся. Что мне... не так плохо, когда он просто сидит в кресле и молчит. Будто он и правда может...       Он резко оборвал себя, с силой тряхнув головой, будто отгоняя назойливую муху. Нет. Это была ловушка. Мягкая, бархатная, розовая ловушка. Ромео был таким же, как все — хотел что-то взять. Просто его методы были другими, более изощрёнными, и от этого — ещё страшнее. — Но он не главное, — прошептал Вару, поднимая голову и глядя в дверь спальни Данте, как будто ища там спасения. — Главное — это Куромаку. Он там. Он смотрит на меня своими стеклянными глазами, и в этом взгляде... там пустота. Холод. Как будто я уже труп, который просто забыли убрать. Я не могу... Я не могу отделаться от чувства, что если я сейчас сбегу, уйду отсюда, как хотел... то случится непоправимое. Что-то внутри просто щёлкнет, и всё.       Он сделал шаг к спальне, рука потянулась к ручке. В этой комнате была безопасность. Там храпел Данте после ночной смены, там на тумбочке лежали его очки и книга. Там всё было просто и понятно. — Дань, мне так страшно, — сорвалось с его губ уже совсем детским, потерянным шёпотом, когда он толкнул дверь. — И я так злюсь, что мне страшно. Ненавижу это. Ненавижу...       Дверь бесшумно отворилась. Комната была пуста. Не в смысле беспорядка — нет. Она была опустошена. Любимый книжный шкаф Данте, тёмный, массивный, исчез. На его месте у окна зияла слепая бледная полоса обоев, резко контрастирующая с выцветшими вокруг. И на фоне этого пятна пустоты, стройный и неподвижный, стоял человек.       Свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь тюль, серебрил безупречные линии серого костюма, холодный металл оправы очков и коротко стриженные, пепельные волосы. Он стоял спиной, созерцая ночь за окном, будто хозяин, оценивающий свои владения.       Весь воздух из лёгких Вару вышел разом с тихим, шипящим звуком. Ощущение дома, уюта, спасения — рассыпалось в прах, сменившись леденящим, знакомым до кошмара ужасом.       Он отступил на шаг, спина наткнулась на косяк двери. «Нет, нет, нет... Это сон. Это должно быть сном».       Фигура медленно, неспеша, повернулась. Свет скользнул по высоким скулам, тонким, бесстрастным губам. Серые, абсолютно плоские глаза за стёклами нашли его, задержались. В них не было ни вопроса, ни удивления. Только холодное, предрешённое знание. — Вы... — голос Вару не слушался, превратившись в хрип. Он сглотнул, пытаясь выдавить из себя что-то членораздельное. — Как вы... Как вы вошли? Где Данте?       Куромаку не ответил сразу. Он дал паузе повиснуть, насытиться страхом, витавшим в комнате. Его взгляд скользнул по лицу Вару, по его перекошенным от ужаса чертам, и в уголке его тонкого рта дрогнула тень чего-то, что никогда не стало бы улыбкой. — "Как я вошел" — не первостепенный вопрос, — произнёс он наконец. Голос был ровным, тихим, идеально модулированным, и от этого — невыносимым. — Дверь была не заперта. Оплошность. Но даже если бы и была... — он сделал лёгкий, почти невесомый шаг вперёд, и Вару инстинктивно вжался в дверной косяк. — Я нашёл бы способ. Я всегда нахожу способ. Как и нашел тебя здесь.       Он остановился в двух шагах, не сокращая дистанцию до конца, играя ею. Его руки были спокойно сложены за спиной. — Это было просто, Вару. Элементарно. Ты сам всё мне предоставил. Вспомни коридор в особняке Ромео. Твою маленькую... истерику. Вещи, разбросанные по полу. — Куромаку произнёс это слово с лёгким оттенком брезгливости, как будто говоря о биологическом загрязнении. — Среди них был телефон. Ты швырнул его в приступе гнева после сообщения от твоего опекуна. Глупо. Очень глупо.       В груди у Вару похолодело. Он вспомнил. Вспомнил тупую ярость, слепящую обиду после короткого «Всё в порядке?» от Данте. Вспомнил, как корпус телефона со звонким треском ударился о стену и упал на ковёр. Он тогда даже не подумал поднять его. «Потом. Сделаю потом». — Я извлёк его, пока ты спал, — продолжал Куромаку, методично забивая гвоздь за гвоздём. — Зашифрованный? Нет. Пароль? Четыре нуля. Предсказуемо. А в списке контактов... — он на миллсекунду прищурился, — был номер, сохранённый под именем «Дань». Сентиментально.       Каждое слово било прямо в солнечное сплетение, выбивая остатки воздуха. Вару почувствовал, как по спине, прямо поверх не заживших шрамов от ремня Алекса, пробежала ледяная волна пота. Его собственная глупость, его небрежность... Они привели этого человека прямо сюда. К его порогу. В его дом. — Дальше — дело техники, — Куромаку продолжил, и в его голосе зазвучали нотки почти что лекторского удовольствия от чёткого алгоритма. — Обратный поиск по номеру. Данные оператора. Потом — база данных ресторана «Ла Фьоритура», где он работает официантом. Официальный запрос из прокуратуры о предоставлении контактных данных сотрудника в рамках... ну, скажем так, рутинной проверки. Управляющие редко задают вопросы, когда звонок идёт с правильного номера. И вот он — полный адрес. А также имя, возраст, данные о месте работы и проживании Габриэля с Данте. Всё аккуратно, в соответствии с протоколом.       Вару сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он представлял себе это. Холодный, безликий голос в трубке. Испуганно-почтительное бормотание менеджера. Листок бумаги, выходящий из принтера. Его дом, его семья — превращённые в строчки в чьём-то отчёте. Из-за него. Всегда из-за него. — Так что нет, — заключил Куромаку, и его голос стал тише, но от этого только острее, словно лезвие бритвы, — я не волшебник. Я просто профессионал. А ты был недостаточно осторожен. Ты позволил эмоциям взять верх. И за это сейчас расплачиваешься. Не только ты. «Не только ты».       Эти слова повисли в воздухе тяжелее свинца. Вару поднял на Куромаку взгляд, полный животного ужаса и вины, которая разъедала изнутри жгучее, чем любая физическая боль. — Где он? — выдохнул он, и голос его был поломанным, детским. — Что вы с ним сделали? С Данте?       Куромаку наклонил голову, изучая его, как редкий, но неприятный экспонат. — Пока что? Ничего. Пока что я просто нанёс визит. Чтобы навести мосты. Обсудить старое. Очень старое дело, в котором он когда-то принял... ошибочное решение. Решение, которое привело нас всех сюда, в эту комнату, сегодня ночью. — Он снова сделал маленький шаг вперёд. Теперь между ними оставался всего один. — Так что, отвечая на твой первоначальный вопрос... Я здесь, чтобы завершить работу. Ту самую, которую он когда-то так безответственно оставил недоделанной.       Тишина в прихожей была густой, как смола, и такой же тягучей. Вару стоял, вжавшись спиной в шершавые обои коридора, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, угрожая вырваться наружу. Запах пыли, старого дерева и чего-то уютно-затхлого — его домашний запах — теперь казался ядовитым, пропитанным чужим, холодным присутствием. — Что вам нужно? — прошептал он, и шёпот его прозвучал грубо, разорвав тишину, как ржавый гвоздь по штукатурке. Он не узнавал собственный голос — в нём была хриплая, животная дрожь. — Деньги? Информация какая-то? Возьмите всё, что есть. И уйдите. Просто... уйдите отсюда.       Куромаку не ответил сразу. Он не двинулся с места, стоя в проёме спальни, как монумент, отлитый из тени и лунного серебра. Его руки, спокойно сложенные за спиной, казались неестественно неподвижными. Он изучал Вару — не как человека, а как некую сложную, но досадную аномалию, требующую анализа. — Мне нужна справедливость, — наконец произнёс он, и его голос был лишён даже отзвука эмоции, это был ровный поток слов, похожий на чтение служебной инструкции. — Если позволите такое пафосное слово. Закрытие гештальта, если угодно. Ты — незаконченное дело. Ошибка в отчётности, которую давно пора исправить. «Незаконченное дело».       Фраза не просто прозвучала. Она вонзилась, как осколок льда в тёплую плоть памяти. Она была не пустой угрозой, а точным, техническим термином, отзвуком чего-то старого, похороненного. Вспышка. Не здесь. Детство. Он, лет девяти, прижался горячим ухом к прохладной, тонкой двери своей комнаты. Сквозь дерево доносятся голоса из гостиной. Голос Данте, сдавленный, как будто сквозь зубы. И другой — тот самый, металлический, который сейчас перед ним, но тогда чуть менее отточенный, более жёсткий:  «...ошибка в системе, Данте. Незаконченное дело всегда находит свой конец». Стук костяшек пальцев по столу. Скрежет отодвигаемого стула. И шёпот Данте, полный усталой решимости: «Дело закрыто. Его больше нет. Я всё уладил».       Вару помотал головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Страх сжимал его горло ледяными пальцами, но сквозь него пробивалась знакомая, едкая, спасительная волна злости. Она жгла изнутри, давая иллюзию силы. — Я вам ничего не должен! — его голос набрал громкости, но внутри всё сжималось в комок. — Никакого «дела»! Вы вломились в чужой дом... Где Данте? Где Габриэль? Что вы, тварь, с ними сделали?!       Последние слова вырвались криком. На этом крике он сделал отчаянный рывок вперёд, пытаясь проскочить мимо неподвижной фигуры в глубь квартиры, к телефону, к окну, куда угодно. Но Куромаку, не меняя выражения своего каменного лица, лишь чуть сместил корпус и выставил руку. Это не был агрессивный жест. Это было холодное, непреложное установление границы, как опускание шлагбаума. Его ладонь даже не коснулась Вару, но преградила путь с такой абсолютной, непоколебимой уверенностью, что Вару отпрянул, будто от удара током. — Они не здесь, — констатировал Куромаку, и в его глазах мелькнуло что-то вроде лёгкого, профессионального разочарования, как у преподавателя, видящего, что студент снова не понял элементарного. — И в этом, к сожалению, твоя прямая вина. Если бы ты вёл себя адекватно в особняке, не привлекал бы к себе такого... деструктивного и навязчивого внимания со стороны определённых лиц, этот визит можно было бы отложить. Возможно, навсегда. Но ты, как всегда, создаёшь проблемы для тех, кто тебя приютил. Ты — магнит для хаоса. «Создаёшь проблемы». Ещё один крючок. На этот раз — острый и болезненный, вырывающий кусок плоти. Вспышка. Подростковый возраст. Он возвращается домой поздно, в разодранной куртке, с окровавленной губой и сияющими от дикой, победоносной ярости глазами. Он только что отстоял честь Габриэля, его брата тихони, которого затюкали во дворе. Данте встречает его в прихожей. Он не кричит. Он бледен, как полотно. Его руки дрожат, когда он помогает снять окровавленную куртку. А в его глазах — не гордость, не гнев, а чистый, неразбавленный животный ужас. «Опять эти следы... Вечно ты привлекаешь внимание, — шепчет он, и его шёпот звучит страшнее любого крика. — Нельзя же так. Нельзя. Спрячься. В чулан. Сейчас же. И не выходи, пока я не позову». Его грубо, но без злобы, заталкивают в тесное пространство под кухонной раковиной, пахнущее моющими средствами и сыростью. И там, в темноте, он слышит, как в дверь квартиры стучат. Чётко, методично. И тот же металлический, теперь уже знакомый голос за дверью вежливо, но неумолимо спрашивает: «Слышал о происшествии во дворе. Пострадавшие есть. Не связан ли с этим кто-то из ваших? Всё ли в порядке? Никаких... непредвиденных инцидентов?» — Врёте, — выдохнул Вару, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а стены начинают медленно сдвигаться. — Вы врёте. Данте... он бы не оставил... Он бы... — Он бы что? — Куромаку слегка наклонил голову, как учёный, наблюдающий за интересной, но предсказуемой реакцией подопытного. — Он бы защитил тебя? Как тогда? Вспышка. Холод. Его трясёт мелкой, неконтролируемой дрожью. Он закутан в чужой, грубый, пропахший табаком и потом плащ, который волочится по земле. Его несут на руках. Не жарко и нежно, а крепко, быстро, по тёмной, сырой и страшной лестнице, где пахнет плесенью и безысходностью. Над головой — низкий, напряжённый до предела голос Данте, тот самый, что он слышал сквозь дверь в детстве: «Тише. Молчи. Ни звука. Это он». Тот же голос, но моложе, без этой ледяной, убийственной отточенности. В нём есть срыв, дрожь. Не от страха за себя. От ярости. Или от всепоглощающего ужаса за него. — Как... «тогда»? — Вару сглотнул ком, вставший колючим ёжиком в горле, отступая обратно в тесный коридор. Его пятки наткнулись на плинтус, спина снова упёрлась в стену. Он пытался уцепиться за остатки злости, но они тонули, как песок, в нарастающей, чёрной панике, что поднималась из живота и сдавливала виски. — Тогда, много лет назад, — Куромаку сделал один, неспешный шаг вперёд, сократив дистанцию до интимно-угрожающей. Его движение было плавным, лишённым суеты, движением хищника, который уже отрезал добыче путь к отступлению. — Когда он впервые продемонстрировал вопиющий непрофессионализм. Когда принял на себя ответственность за актив, подлежащий списанию. За тебя. «Непрофессионализм. Списание. Актив». Слова были острыми, чужими, отдававшими канцелярской жестокостью. Но за ними, в глубине, что-то шевелилось. Что-то тёмное, липкое и ужасное, оброненное в одном из тех полустёртых разговоров за всегда закрытой дверью кабинета следователя в его подростковые годы. Отголосок. Скрип натянутой кожаной перчатки. Сдавленное, тяжёлое дыхание. Тот же, молодой голос Данте, но сломанный, надтреснутый, полный такого отчаяния, что его боль чувствовалась кожей: «Это не списание бракованного оборудования! Он ребёнок! Просто живой ребёнок! Мы не можем просто...» И тот же холодный голос в ответ, спокойный, плоский, как поверхность льда над чёрной водой: «Можем. И обязаны. Это приказ. Не подведи команду. Не подведи меня». — Я не понимаю, о чём вы, — Вару зажмурился, с силой надавливая пальцами на веки, пытаясь выдавить, стереть прочь это наваждение. Внутри черепа стучал молот. — Я ничего не помню. Ничего не знаю. Мне было... мало лет. Я не помню! Я ЗАБЫЛ! — Вот именно, — голос Куромаку приобрёл тот самый, металлический, проникающий сквозь стены оттенок, от которого сводило зубы. — Ты не помнишь. И это делает тебя ещё более опасным и нестабильным фактором. Свидетель, не осознающий своей свидетельской ценности. Ошибка в архиве, которая может быть случайно активирована. И я здесь, чтобы открыть этот архив, извлечь ошибку и ликвидировать её. Окончательно и бесповоротно.       Он подошёл так близко, что Вару почувствовал не тепло человеческого тела, а холод, исходящий от безупречно отглаженной ткани. Запах дорогого, почти невесомого лосьона после бритья смешивался с другим — стерильным, медицинским, как в операционной. Этот запах... он тоже витал в воздухе их прихожей много лет назад, когда входная дверь на секунду приоткрывалась, впуская узкую полоску света из подъезда, и чужой, чёткий силуэт заслонял собой всё. — Давай начнём с самого начала. С твоей первой вменяемой памяти. Что ты видишь, когда закрываешь глаза и пытаешься заглянуть туда, "до"? В самую первую точку отсчёта. — Ничего, — прошептал Вару, отвернувшись к стене, как будто в её шершавой поверхности можно было найти спасение. — Там ничего нет. Пустота. Тьма. — Лжёшь. В памяти нет пустоты. Есть замещение. Дадим-ка тебе подсказку. Тактильную. Жёсткая, продавленная поверхность. Ткань, натёртая до дыр, колющая голую кожу. И запах... затхлый, тяжёлый, чужой.       Вару дёрнулся всем телом, будто его хлестнули по незажившим ранам на спине. Вспышка. Не просто образ — полное физическое ощущение, вернувшееся с мучительной чёткостью. Шершавая, колючая ткань дивана под щекой. Сквозь тонкую материю рубашонки впиваются пружины. Пахнет пылью, старым деревом, немытым телом и чем-то кисло-сладковатым, приторным — запахом немощи, болезни. Он лежит, свернувшись калачиком, всё тело ломит, будто его переехал грузовик, а потом собрали по частям. Горло саднит так, что каждый глоток — пытка. В комнате — вечные сумерки, шторы плотно задёрнуты, не пропускают ни лучика. «Что было до этого? Не знаю. Ничего не знаю. Всегда... всегда было только это. Этот проклятый диван. Эта комната-гроб. Этот запах.»       Он застонал, невольно прижимая ладони к вискам, как будто мог физически удержать рвущиеся наружу обрывки. — Прекратите... Остановитесь... — А потом дверь открывается, — продолжил Куромаку, его голос стал тише, но от этого лишь более проникающим, вкрадчивым, как яд, сочащийся в уши. — Входит мужчина. Ты не видишь его лица — в комнате слишком темно. Только силуэт на фоне полосы света из коридора. Он подходит. Останавливается. Смотрит на тебя. Вспышка. Свет режет воспалённые, привыкшие к полумраку глаза. Силуэт в проёме, высокий, широкоплечий, заполняющий собой всё пространство. Но шаги не тяжёлые, не громкие, а осторожные, приглушённые, почти неслышные. Он не идёт прямо к дивану, не нависает угрозой. Он останавливается в нескольких шагах, давая привыкнуть к своему присутствию, раствориться в нём. Потом медленно, почти церемониально, присаживается на край того же дивана, но далеко, оставляя между ними безопасное, невидимое пространство. В полумраке постепенно проступают черты: взъерошенные, яркие, как вспышка, красные волосы; усталое, иссечённое морщинами, но не злое, а... печальное лицо. И глаза. В них нет того ледяного, бездушного изучения. В них — бездонная усталость, тяжёлая грусть и что-то ещё... что-то, отчего ледяной комок страха в горле у маленького, больного Вару начинает понемногу таять, сменяясь острым, щемящим любопытством. Мужчина не трогает его. Он просто сидит и говорит. Голос у него низкий, хрипловатый от усталости или невысказанных слов, но на удивление мягкий, обволакивающий. «Всё уже позади. Всё кончилось. Выдыхай. Меня зовут Данте. Ты очень храбрый мальчик, я вижу. Держался изо всех сил, да?» Маленький Вару не может ответить. У него пересохло в горле, а в голове — туман. Он только смотрит широкими, лихорадочно блестящими глазами, полными немых вопросов и невыплаканных слёз. «Хочешь пойти со мной?» — мужчина — Данте — спрашивает ещё тише, почти шёпотом. «У меня есть младший брат, Габриэль. Он примерно твоего возраста. Скромный такой, тихоня, в книжках всё время. Уверен, вы найдёте с ним общий язык. И... у нас дома тепло. И пахнет едой, которую я готовлю И тебе не будет страшно. Я обещаю». Он не обещает рай. Не сулит чудес. Он предлагает простые, понятные вещи: тепло, еду, безопасность. И брата. Для ребёнка, чей мир сжался до размеров вонючего дивана и наполнился только страхом и болью, эти слова звучали как единственно возможное спасение. Маленький Вару незаметно для себя самого кивнул. Всего один раз, едва заметно. И тогда Данте очень медленно, давая ему каждую секунду на то, чтобы отпрянуть, испугаться, протянул руку — не чтобы схватить, а чтобы помочь подняться.       Это была его первая ясная память. Не тьма, не боль. Данте. Не угроза, а спасение. Это был его якорь. То, за что он цеплялся все эти годы. — Он... он не сделал мне ничего плохого, — выдохнул Вару, цепляясь за этот светлый, хрупкий обрывок, как утопающий за соломинку. — Он... успокаивал меня. Звал с собой. Говорил о своём брате... Это был Данте. Только он. — Конечно, Данте, — Куромаку не моргнул глазом. — Он вошёл после. После того, как моя команда выполнила свою работу чисто и эффективно. После того, как твои... прежние опекуны перестали представлять какую-либо проблему. Он вошёл в уже пустую, тихую квартиру. И нашёл тебя. Но что было до него, Вару? Кто ещё заходил в ту комнату? Кто смотрел на тебя другими глазами?       И тут, как будто последняя плотина, сдерживающая самые чудовищные, самые глубоко запрятанные тени, дала трещину с оглушительным внутренним грохотом. Вспышка. Более ранний вечер. Та же комната. Дверь с силой распахивается, врывается полоса жёлтого, грязного света из коридора, и с ним — другой мужчина. Невысокий, сутулый, с обвислыми плечами. От него несёт потом, перегаром и чем-то кислым, утробным. Он шатается, неуклюже подходит к дивану, и его лицо, обезображенное хронической злобой или неизлечимой болезнью, нависает над ним, заслоняя собой тусклый свет от лампы. Хриплый, булькающий голос, словно полощущий горло гравием: «Жив ещё, падаль? Дармоед проклятый... Всё жрёшь моё, всё пьёшь... Ничего, скоро кончится... Скоро всё кончится, я тебе обещаю...» И затем — резкий, не нацеленный удар кулаком по спинке дивана, в сантиметрах от его головы. Не по нему, но так близко, что он чувствует свист воздуха и слышит грохот древесины. Потом тяжёлый, надрывный кашель, шарканье стоптанных тапочек, и дверь захлопывается, снова погружая его в полумрак и тишину, теперь звонкую от страха.       Вару ахнул, отпрянув к стене, хотя призрачного удара не было. — Нет... — прошептал он, и в его голосе была уже не злость, а детский, беспомощный ужас. — Это... это был не он. Это был другой... кто-то... — И этот "другой", — произнёс Куромаку, и в его голосе прозвучала почти что презрительная снисходительность, — был твой непутëвый родитель. Надсмотрщик в импровизированной тюрьме, которая должна была быть твоим домом, где ты содержался после рождения. Он был страшным человеком. Настоящим монстром. А Данте... Данте был тем, кто решился присвоить вещь, не принадлежащую ему по протоколу. Вынести её с места происшествия, тем самым загрязнив картину. — Какого происшествия?! — крикнул Вару, но его крик был полым, лишённым силы, лишь паническим, отчаянным отрицанием очевидного, что уже начинало просачиваться сквозь щели в памяти. — С того самого, которое ты обязан вспомнить! — голос Куромаку стал резким, точным и безжалостным, как удар бича. — Ты должен был что-то видеть! Слышать! Находиться там! Мы работали чисто, но не невидимо! Ты должен был что-то запомнить! Вспышка. Темнота. Но не в той комнате с диваном. Он где-то ещё. В тесноте, в духоте. За дверцей старого платяного шкафа? Под низкой, пыльной кроватью? Он прижимает ладони к ушам изо всех сил, но не может заглушить звуки, доносящиеся оттуда, из большой комнаты — приглушённые, но оттого ещё более жуткие крики, тяжёлые, глухие падения, лязг чего-то металлического, короткий, сдавленный стон, который обрывается на полуслове... И голоса. Чёткие, деловые, лишённые эмоций голоса. Один из них... один из них этот, ледяной, который сейчас перед ним, но тогда более молодой, отдающий приказы. «Всё чисто с этой стороны. Цель нейтрализована. Проверь спальню. Должны быть документы». И шаги. Тяжёлые, уверенные шаги, приближающиеся к его укрытию... «НЕ ПОМНЮ! НИЧЕГО НЕ ПОМНЮ!» — закричал он внутри себя, но внутренний крик уже не работал. Он был слабее напора этих обрывков, этих ужасных, обрывочных картинок, вырывающихся из небытия, как демоны.       Куромаку, не отрывая от него своего ледяного взгляда, вынул из внутреннего кармана пиджака небольшой, тонкий, но массивный на вид планшет в металлическом корпусе. Его движения были экономичными, лишёнными лишней суеты. Он провёл пальцем по экрану, разблокируя его, и медленно, почти небрежно, повернул устройство к Вару. На чёрно-белом, зернистом изображении, сделанном, судя по всему, камерой очень старого образца или со значительного расстояния, был запечатлен интерьер бедной, запущенной квартиры. Мебель была повалена, тени лежали угловато и беспорядочно. И на полу, среди этого хаоса, лежали две неясные, расплывчатые, но однозначно человеческие фигуры в неестественных, скрюченных позах. — Взгляни. Это они. Твоя так называемая "первая семья". Точнее, то, что от неё осталось после качественно и в срок выполненной работы.       Вару зажмурился, зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные и фиолетовые пятна. Но было поздно. Мелькнувший, как вспышка фотоаппарата, образ врезался в сетчатку, отпечатался на внутренней стороне век. Он видел это. Он узнавал это, не вспоминая. — Нет! Закройте это! Уберите! Я не хочу знать! Не хочу видеть! — Но ты должен! — в голосе Куромаку впервые за весь этот кошмарный диалог прозвучала настоящая, неконтролируемая резкость, ледяная и не терпящая возражений. — Ты должен увидеть, что случилось! И осознать, что случилось из-за тебя! Из-за самого факта твоего выживания! Из-за того, что Данте решил сыграть в благородство и нарушил приказ! Он думал, что дарует тебе жизнь? Он лишь отсрочил твой смертный приговор! Подписал его с отсрочкой исполнения! И сейчас, — Куромаку на секунду замолчал, переводя дух, снова обретая своё леденящее, абсолютное спокойствие, — сейчас настал срок. Время долгов пришло.       Он замер, прислушиваясь к тишине пустой квартиры, которая вдруг стала звенящей, как напряжённая струна. Потом его тонкие, бесцветные губы растянулись в чём-то, что должно было быть улыбкой, но было лишь механическим движением лицевых мышц, лишённым какого-либо тепла или радости. — Знаешь, — произнёс он почти задушевно, интимным тоном, от которого по коже побежали мурашки, — я всегда считал, что завершение любого процесса должно быть... эстетичным. Соответствовать его началу. Симметричным.       Он медленно, с театральной плавностью, поднял свою свободную руку. В его длинных, тонких пальцах, которые секунду назад были пусты, теперь лежал небольшой, но массивный на вид предмет из тёмного матового металла. Это был не пистолет. Не нож. Это было что-то иное — гладкий цилиндр, чуть толще пальца, с одной единственной кнопкой на торце и крошечным светодиодным индикатором. Вару никогда не видел ничего подобного, но каждый нерв в его теле, каждая клетка, хранящая память о боли и страхе, закричала в едином, немом хоре ужаса. — Это, — продолжил Куромаку, поворачивая устройство в своих пальцах, как ювелир поворачивает редкий драгоценный камень, — очень старое, но надёжное приспособление. Из моего прежнего, спецназовского арсенала. Тихий. Эффективный. Практически не оставляет следов, которые могли бы быть обнаружены при стандартном осмотре. Почти как в те времена, когда мы работали в тени.       Он плавным, почти ласковым движением приблизил холодный, отполированный до блеска металл к виску Вару. Касание было ледяным, словно прикосновение самого смертного холода. — Не бойся. С научной, да и с гуманистической точки зрения, это даже интересно. Ты практически ничего не почувствуешь. Лишь кратковременный, пиковый разряд в височной доле мозга. Он моментально, каскадно нарушит нейронные связи, ответственные сначала за кратковременную, а затем и за долговременную память. По сути, — он сделал микроскопическую паузу, наслаждаясь моментом, — я не убью тебя физически. Не сразу. Я сотру тебя. Ошибку исправят на уровне исходного кода, на уровне самой информации. Сначала исчезнешь ты — всё, что ты помнишь, всё, что ты любил, ненавидел, боялся. Все твои «я», от самого первого до того, что стоит здесь сейчас. А потом, когда сознание будет чисто, откажет и тело. Поэтапно. Без суеты. Чисто.       Вару застыл. Он не мог пошевелиться, не мог дышать. Холод металла прожигал кожу виска, словно раскалённое железо. Его разум, уже измученный, растерзанный и разорванный в клочья, отказывался понимать весь ужас, весь немыслимый кошмар того, что только что было сказано. Стереть? Как файл с диска? Уничтожить не тело, а личность? Это было страшнее любой пытки, любого избиения от Алекса. Это был абсолютный, окончательный ужас небытия при живом теле. — Это... это и есть твоя... справедливость? — с трудом выдавил он, и каждое слово было похоже на стон. — Это — окончательное исправление, — поправил его Куромаку с лёгкой, почти отеческой снисходительностью. Его указательный палец плавно лег на кнопку. — Прощай, Вару. Или, учитывая специфику процедуры... прощай, кто бы ты там ни был.       Раздался тихий, но пронзительный ЩЁЛЧОК.       Не выстрел. Не взрыв. Именно щелчок — сухой, технологичный, окончательный, звук замыкания цепи, ведущей прямо в его мозг.       И мир не поглотила тьма. Его разорвало изнутри.       Вару дёрнулся, как от удара током. Всё его тело, скованное ледяным параличом ужаса, резко выпрямилось, а затем сжалось в комок. Воздух ворвался в лёгкие не вздохом, а сиплым, захлёбывающимся всхлипом, который застрял где-то между рёбрами. Он не сел — его выбросило из глубин сна в сидячее положение слепой, животной силой инстинкта самосохранения.       Его сердце колотилось где-то в горле, дико и бешено, пытаясь выпрыгнуть через сжатые зубы. Каждый удар отдавался в висках той самой пульсирующей, жгучей болью, будто холодный наконечник устройства Куромаку всё ещё был прижат к коже. Он поднял руку к виску — пальцы наткнулись на влажную, липкую от пота кожу, на вьющиеся, мокрые пряди волос. Никакого металла. Никакого ожога.       Но был щелчок. Он всё ещё звенел. Не в ушах — внутри черепа, в самой кости. Сухой, механический звук уничтожения.       Вару зажмурился, с силой надавив ладонями на виски, пытаясь выдавить этот звук, стереть его. «Сон. Кошмар. Просто кошмар», — бормотал он беззвучно, но слова не имели веса, тонули в паводке адреналина, заливавшем всё тело ледяной слабостью и мелкой, неконтролируемой дрожью.       Он медленно, преодолевая одеревенение мышц, разжал веки.       Темнота. Но не та, плотная и удушающая из кошмара. Эта была другой — разрежëнной, наполненной тенями и тихими, осязаемыми формами. Он не видел, но чувствовал пространство вокруг: высокие потолки, давящие своей пустотой, и близкие, уютные стены из тёмного дерева. Воздух был прохладным, неподвижным и пахнул не розой, а совсем иначе — пылью веков, сохнущими чернилами, воском старого паркета и лёгкой, едва уловимой нотой чая, что стоял здесь несколько часов назад.       Библиотека.       Сознание, замутнённое адреналином, с трудом выцепило опознавательный знак. Не спальня Ромео. Не его комната. Тайное убежище. Место, где вчера… вчера он разговаривал с Зонтиком. Тот тихий, робкий парень с добрыми глазами. Они сидели здесь, в креслах, и Зонтик говорил о книгах, о Феликсе, о простых вещах, которые казались не реальными на фоне хаоса в его жизни. А потом… потом накатила усталость, тяжелая, как свинцовая накипь на душе. Глаза слипались. Зонтик что-то сказал, улыбнулся, накрыл его чем-то мягким (одеялом? пледом?) и куда-то ушёл, приглушив свет. «Пусть поспит», — вероятно, решил он. Феликс наверняка был где-то рядом.       И Вару уснул. Прямо здесь, в кресле, укрытый в чужом, но невраждебном тихом уголке этого огромного, чужого дома.       А потом пришёл кошмар.       Слово пронеслось в сознании, но оно было бумажным щитом против стального меча пережитого ужаса. Физиология не обманывала: сердце колотилось о рёбра, как птица в клетке, каждый удар отдавался в висках той самой жгучей, пульсирующей болью — призрачным воспоминанием о холодном металле. Он всë ещё держал руку у виска — пальцы водили по влажной, липкой от пота коже, по мокрой от слёз (он плакал во сне?) ресницы. Никакого устройства. Никакого Куромаку.       Только он. Один. В тишине, которая внезапно стала оглушительной.       Он медленно, скрипуче, как старый механизм, повернул голову. Сквозь высокое, узкое, забранное в свинцовые переплеты окно лился не свет утра, а сияние полной луны. Призрачный, серебристо-голубой свет заливал полосу паркета, ложился на корешки старых фолиантов, выхватывая из тьмы позолоту тиснения и бархатную пыль на стеллажах. Это было красиво. Сюрреалистично красиво. И от этого — ещё страшнее. Этот покой, эта замерзшая временем красота были ложью. За ними скрывалась иная правда: пустая квартира, пятно на обоях, ледяные серые глаза и методичный, неумолимый голос, выводящий его дом на чистую воду.       Щелчок.       Он снова услышал его. Чёткий, сухой, нестираемый.       Вару сжался в кресле, вжавшись в его спинку, обхватив себя руками. Плед (да, это был плед, мягкий и тяжёлый) сполз на пол бесшумно. Дрожь, мелкая, неконтролируемая, пробежала по всему телу, заставив стучать зубы. Он чувствовал себя оголённым нервом. Каждое слово Куромаку из сна — нет, не из сна, из напыщенного кошмара-откровения — врезалось в память с фотографической точностью. Поиск по телефону. Ресторан «Ла Фьоритура». Официальный запрос. Адрес. Он знал. Он всё знал.       И это не было плодом больного воображения. Это было слишком логично. Слишком похоже на того холодного, педантичного человека, которого он видел в коридоре — безупречный костюм, спокойный, сканирующий взгляд, ровный голос, лишённый эмоций. Куромаку был способен на это. Именно так он и работал — без эмоций, по инструкции, выцеживая информацию, как паук выцеживает соки из мухи, выискивая слабые звенья в системе и надавливая на них с методичной, нечеловеческой точностью. Это была не магия, не интуиция, не везение. Это была чистая, холодная логика, возведённая в абсолют.       А он, Вару, своим истерическим броском телефона в коридоре, сам стал этим слабым звеном. Сам предоставил Куромаку ключ к своему прошлому, к своему дому, к Данте и Габриэлю. Глупая, детская вспышка гнева — и всё, что он так долго прятал, вывалилось на всеобщее обозрение.       Если бы не Феликс... Воспоминание вспыхнуло ярко и чётко, вырванное из хаоса того дня. Жёлтые волосы, склонённые над ним, янтарные глаза, в которых плескалось что-то среднее между насмешкой и заботой. Лёгкая, почти небрежная усмешка на губах, когда Феликс протянул ему телефон — тот самый, который Вару только что с яростью швырнул об стену. «Брось привычку швыряться дорогими вещами»       Да, это была частая привычка. Выпускать пар в приступе переполняющих Вару эмоций с помощью силы, создания хаоса из всего, что попадётся под руку. Разбить тарелку. Швырнуть книгу об стену. Запустить телефоном в коридор. Это было глупо. Так по-детски и неосторожно. Это было ошибкой. Ошибкой, которая могла стоить ему всего. Феликс, этот странный, вспыльчивый, но почему-то заботливый парень, вернул ему телефон. Подобрал с пола и сунул обратно в карман, даже не дав Вару времени возразить. Если бы не он...       Мысль ударила, как током, пронзив всё тело ледяной иглой.       Телефон.       Если Феликс вернул ему телефон, значит, Куромаку не мог его взять. Значит, той сцены из кошмара — с извлечением данных, с поиском по номеру, с официальным запросом в ресторан — не было. Не могло быть. Это просто сон. Игра больного, перепуганного воображения.       Тогда почему сердце продолжает колотиться с такой силой, что, кажется, вот-вот разорвёт грудную клетку? Почему на спине, под футболкой, не зажившие шрамы от ремня Алекса горят огнём, будто по ним снова прошлись раскалённым железом? Почему в ушах всё ещё звенит этот проклятый щелчок — сухой, технологичный, окончательный звук уничтожения?       Слишком реально. Слишком правдиво. Куромаку не нужен был его телефон, чтобы найти их. Куромаку всегда знал. Он сам сказал это во сне — «я всегда знал». И это было самое страшное. Потому что это ощущалось не как плод больного воображения, а как давно похороненная, но никогда не исчезавшая правда. Куромаку не искал их. Он просто ждал. Ждал, когда Вару сам вылезет наружу, привлечёт внимание, попадёт в поле зрения. Ждал, когда Данте совершит ошибку. Ждал, когда наступит момент.       И этот момент, кажется, настал.       Рука сама собой метнулась к карману. В том, старом, вчерашнем разговоре с Феликсом, телефон был. Вару помнил это отчётливо — тяжёлый холодок корпуса, прижатого к бедру через ткань джинсов. Потом они с Зонтиком пришли в библиотеку. Потом они говорили. Потом... потом навалилась усталость, и он отключился, прямо здесь, в этом кресле, под этим пледом.       Но где телефон сейчас?       Вару судорожно, лихорадочно провёл ладонями по бокам, по карманам джинсов. В одном — пусто, только мятая ткань. В другом — тоже. Ничего. Он похлопал себя по груди, по ногам, будто аппарат мог каким-то чудом материализоваться в другом месте. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной, бешеной силой.       Телефона не было.       Паника, которая на секунду отступила под напором логических рассуждений, вернулась с новой, сокрушительной мощью. Где он мог его оставить? Мысли путались, скакали, как бешеные, отказываясь выстраиваться в стройную цепочку. Он помнил, как пришёл в свою комнату после завтрака, после того позорного побега из ателье, когда Ромео поймал его взгляд и в этом взгляде было что-то такое, отчего захотелось провалиться сквозь землю. Он был взвинчен, зол на себя, на этого розового придурка, на весь мир. Он переодевался? Да. Снимал вчерашнюю одежду, надевал свежую. А что он делал с телефоном? Выложил на тумбочку? Сунул в карман куртки? Оставил на кровати? «Где он, чёрт возьми?!»       Без телефона он был слепым котёнком. Отрезанным от Данте. От Габриэля. От единственной ниточки, связывающей его с реальностью за стенами этого проклятого особняка. Если Куромаку действительно... если он уже...       Вару зажмурился, с силой надавив пальцами на веки, пытаясь остановить калейдоскоп ужасающих картинок, которые услужливо подсовывало воспалённое воображение. Пустая квартира. Разбросанные вещи. Кровь на полу. И серые, безжизненные глаза, смотрящие на него с холодным удовлетворением выполненного долга. «Нет. Нет. Нет.»       Он должен найти телефон. Сейчас же. Прямо сейчас. Пока ещё не поздно. Пока рассвет не наступил окончательно и не принёс с собой неизбежность.       Вару попытался встать. Ноги, одеревеневшие от долгого сидения в неудобном кресле и скованные парализующим страхом, подкосились. Он упал на колени на холодный паркет, больно ударившись коленной чашечкой. Резкая, острая боль пронзила ногу, вырывая его из липкого тумана паники, возвращая в реальность — холодную, твёрдую, настоящую. Он опёрся ладонью о гладкое, прохладное дерево пола, чувствуя, как дрожат пальцы, и сделал глубокий, судорожный вдох. Ещё один. Ещё. «Дыши. Просто дыши. Паника не поможет. Надо думать.»       План. Составить план. Холодно, методично, как учил его когда-то Данте, когда он в очередной раз ввязывался в драку: «Прежде чем бить — подумай. Прежде чем бежать — посмотри, куда бежишь».       Первое: найти телефон. Он либо в его комнате, либо... либо в библиотеке. Надо обыскать кресло. Проверить под пледом. Заглянуть под столик.       Второе: позвонить Данте. Услышать его голос. Убедиться, что всё в порядке. И предупредить. Сказать, чтобы был осторожен. Чтобы никому не открывал. Что Куромаку... что он может...       Третье: понять, что делать дальше. Сидеть здесь, в этой библиотеке, словно перепуганный ребёнок, забившийся в угол, — бесполезно и глупо. Но и выбегать в коридор, натыкаться на Ромео или, что хуже, на самого Куромаку... «Нет. Не сейчас. Сначала — телефон. Потом — звонок. А потом — решение.»       Он поднял голову, его зелёные глаза, широко раскрытые в темноте, лихорадочно блестели в серебристом свете луны. Взгляд заметался по библиотеке, выхватывая из мрака знакомые очертания: глубокое кресло, в котором он только что сидел, низкий столик с остывшей чашкой, брошенный на пол плед. Телефона нигде не было видно. Значит, комната. Надо идти в комнату.       Он медленно, с трудом поднялся на ноги, опираясь о подлокотник кресла. Колено горело, отдавая тупой пульсирующей болью при каждом движении. Он стоял в центре залитого лунным светом пространства, вслушиваясь в тишину спящего особняка. Где-то в глубине дома мерно тикали старинные часы, отсчитывая секунды его паники. А в ушах, поверх этого механического ритма, всё ещё звенел тот самый щелчок — его личный таймер, его внутренний отсчёт до чего-то неизбежного, неотвратимого.       Вару глубоко вздохнул, собирая остатки самообладания, и сделал шаг к двери. Его рука, всё ещё дрожащая, но уже более уверенная, легла на холодную латунную ручку.       Щелчок в памяти прозвучал снова, напоминая: времени почти не осталось. Выбора, возможно, уже нет. Есть только путь вперёд — через страх, через недоверие, через этот призрачный лунный свет, освещающий дорогу из библиотеки в коридор, ведущий к его комнате, к телефону, к единственному шансу услышать голос Данте и убедиться, что мир ещё не рухнул....