отличительная черта любой ночной бессоницы.

Привет, дорогие. Мы сегодня без взрывных и безумных идей, мыслей, действий и песен, без сексуальных речей и диалогов, без того драйва и свободы, которую мы несем вам. Сегодня какой-то день одинокий… тусклый, усталый, мрачный. Извините, если мы уже не горим так, как раньше. На наших фото все чаще и чаще появляется то самое странное выражение лица. Такие люди, как мы, слишком часто спешат пылать, жить, любить и бросаться энергией направо и налево, а потом просто выгорают. Слишком быстро даже, пожалуй. И как бы мы не пытались избежать этого, твердить себе, что пока мы молоды, в нас храниться кладезь энергии, которой хватит для взрыва всей планеты — прошу не воспринимать политически — и зарываться в свои норки, где мы все ещё оставались теми самыми всемирными рок-звёздами, с нами это произошло. И этого, к сожалению, нельзя было избежать. Мы уже не горим, как раньше и не знаем, когда воспылаем вновь. Мы приносим свои извинения и уходим на неопределённый срок. Это очень не похоже на ваших Maneskin, да? Вот, мы открываемся вам с другой стороны, о которой и сами узнали совсем недавно. С любовью, Дамиано. С любовью, Maneskin. *** Раннее холодное утро охватывает с головой — не помогает даже одеяло. Можно ли вообще спастись от холода в этой Северной Европе? Последний город тура последними тусклыми эмоциями и неслучившейся радостью собирается провожать Maneskin в их горячую Италию своим норвежским холодом. До дрожи пробирает от этого ветра — и на том спасибо, хоть какие-то ощущения. Осло не собирается цвести, он будет сковывать людей во льдах; он не будет петь и кричать, он тихо прошепчет на ухо, так нагнетающе и злобно. Дамиано вышел из номера, закутанный в одеяло. В ледяном воздухе стоял удушливый запах снега (знаете ли вы, как пахнет снег?). В холле было бесшумно, безлюдно, проще говоря, ни души. Он будто бы был мёртвым и своим трупом пытался крикнуть: «уходи». Давид ушёл. В столовой отеля его уже ждали друзья, такие же одинокие и уставшие. За панорамными окнами такие красивые горы, да вот жаль только, что уже все равно. Апатия накрывает с головой. Сгорели до тла. — Привет, — хрипло кидает Томас, лениво облокачиваясь на стол. На Дамиано только один взгляд — её. В голубых глазах растворяется желание, тихое такое, чуть заметное ещё, подкрадывающееся из-за спины. Ещё и с Викторией дела. Дела… так звучит. Проще говоря, между ними совсем недавно взорвалось то, что копилось добрых восемь лет. Причём взрыв был еле слышным, появившимся, как внутреннее кровотечение, среди ледяных глыб этой Норвегии. Странно, ведь обычно лёд сковывает, а не раскрепощает. Но сейчас не об этом. — Самолёт в 10:30, — Итан собрал волосы в пучок на затылке. — И зачем мы подскочили так рано? — устало проговорила Виктория, по кошачьи мотая головой. — А вам не нужно собраться? — Только с мыслями. Холодный номер вновь забрал Дамиано в свои объятия, такие неприятные и дотошные, словно осенний пронизывающий ветер. Чемодан, впрочем, уже был собран — к чему сейчас спешить? Он упал на кровать, слишком уж большую для него одного (а вчера тут прекрасно смотрелась твоя обнажённая басистка). Глазам пришлось открыться вновь вместе с открытой кем-то дверью. Она. Конечно. Вошла вся из себя кошка — то-ли шлюха, то-ли Богиня. Вчера он так ласково называл её королевой, а сегодня даже «Виктория» звучало чересчур пошло. Казалось, стены сейчас одновременно крикнут: «идиот». Он смотрел на неё, как на искусство всегда, особенно, в те самые — лучшие в их жизнях — тёплые летние вечера в Милане, когда они, изнуренные долгими репетициями и музыкой, хотя ей, впрочем, было почти нереально изнуриться, сидели во дворе, облитые этим оранжевым солнцем и шутили на какие-то абсолютно отвлечённые темы. Как же это было давно. Прошло всего несколько лет, но в ощущениях будто бы целая цивилизация успела вымереть. Она тогда была такая девочка-хиппи, а он ещё без этой наработанной хрипоцы в голосе. Тогда они ещё были такими детьми… хотя чего уж тут говорить, они и сейчас дети. Тогда он и влюбился. Воспоминания. Семнадцатый год вереницей своего прошлого напоминал о плачущем настоящем. Хиппи-девочка уже давно не девочка, а футболист и музыкальный любитель вот уже стал рок-звездой. Как и хотел. Как они хотели все вместе. Но тогда любить друг друга просто нельзя было — закон, запрет, невозможное, грех. Нельзя было портить дружеские отношения в группе, нельзя было просто взять и сказать «мы любим друг друга», ведь иначе где теперь будет их продвижение свободы и дружеской любви в массы? Они и сами скрывали это от себя. Да, он любил Джорджию, в этом и не могло быть сомнений. Но любовь бывает разной. Всех людей он любит по разному и это совсем не из серии «сильнее-слабее». Джо он любил романтической и дружеской любовью: так, как это одобряло мещанское общество. Так задумано издавна: друга — дружеской, партнёра — романтической, отца — детской и так далее. А вот Викторию он любил по разному. Это нельзя было просто описать вот так, словами. Он об этом даже на интервью говорил года два назад… это высшая степень духовных отношений между двумя людьми. И это может быть очень страшным. Как бы то ни было, он изменил Джорджии, своей любимой, лучшей Джорджии, со своей басисткой. Он и не знал, что умеет быть таким гандоном. Но вчера… Будто бы город под натиском дождевого потока разорвался на части: ох, это милое горно-свежее Осло, кажущаеся таким холодним таким горячим южноевропейцам, привыкшим к жаре. Дамиано выхватывает девушку за руки, доминирует, царапает, оставляет эти до ужаса пошлые засосы, которые после нужно будет скрывать хорошим тональником. Утопая в ней, он не смог бы и вспомнить о Джорджии. От неё тоска какая-то порой пробивала, он все равно снова возвращался к своей басистке, будто она была единственным лекарством, единственным утешением, и так всегда корил себя за это, ведь какая сволочь так ещё поступит? Но все равно это повторялось в его голове каждый раз, как мантра: Виктория-Виктория-Виктория. Он посадил её сверху, покрывая поцелуями, словно грешник Мадонну. Но его Мадонна была не Богиней с полотен Рафаэля, а вполне человеческой душой, такой тёплой и нежной — не зря на итальянском «ma donna» значит «моя женщина». Donna вся трясется. Перед ней все ещё грешник. И грешник вновь и вновь входит в неё, оставляя соблазн позади. Поцелуям на груди нет конца и края — скоро они перельются. Узнать бы как дышать. От вчерашних воспоминаний перехватывает дыхание. Воды! Воды! Виктория подходит и садится рядом, смотря отстранённо, но подавая знак личной обеспокоенности. Он смотрит на неё сначала две секунды, а потом поднимается, чтобы смотреть бесконечно — хотя, несмотря на красоту такой аллегории, эта бесконечность все же в один момент оборвётся. — Прости, — прошептала она. — За что? — также тихо, будто боясь разбудить кого-то (или что-то). — Что будет, если Джорджия узнаёт? — Я сам ей расскажу. Разговор тихий и до ужаса хриплый, будто бы равнодушный, однако знал бы кто-то, сколько в нём таится чувств. — Что теперь? — прерывая молчание, такое режущее и давящее, спрашивает Вик. — Все, как прежде, — хотелось бы верить, Дамиано. Виктория легла на кровать, направляя взгляд в потолок. Все белое: пол, стены, постель. Как в психушке. Хотя туда, впрочем, сейчас она и не отказалась бы лечь. Это правда сводит с ума. Это мания, наверное, какая-то. Ну или как там это у психологов называется по правильному. Возможно, начало безумия, тихое такое и совсем незаметное, еле заметно подкрадывающееся со спины, чтобы потом напасть. — Ты любишь меня? — хрипло и высоко для своего голоса, спрашивает Виктория, вновь разрезая тишину комнаты. — Да. — Ты хочешь меня? Молчание. (знак согласия) — Ты боишься признаться себе из-за Джорджии? — продолжала Вик, — вы уже расстались. Факт. Молчание в ожидании. Страх.