отличительная черта любой ночной бессоницы.

Сейчас почему-то особенно хотелось от друг друга только одного, и Виктория с Дамиано это, конечно, выбирали. Секс был таким островком спасения, когда ты можешь не думать ни о чем, кроме того, какие же вы вместе шикарные друг для друга. Ещё одна панацея в этой безликой и бесконечной апатии. И нет, настроение было даже не грустным, а, проще сказать, его не было вовсе. Только мелкие рассеянные мысли, кое-где бегающие по голове, создавая своим спринтом эхо. И во всей этой бессмыслице, бесконечности одинаковых дней, которые просто обязаны были последовать за яркой и чересчур уж насыщенной жизнью рок-музыкантов, они находили смысл только друг в друге. Он чувствовал себя так, будто снова на сцене. Когда в глазах темнота и искры, ты не думаешь ни о чем, ты другой, это даже не ты, можно сказать, не слишком ультрируя, твоё альтер-эго, другой Дамиано, тот, в которого влюбляются толпы фанатов. Он ласкал её языком почти что под бит «FOR YOUR LOVE», который играл в голове. Ох уж эта горячая и безрассудная, слегка прокуренная молодость, делающая романтичным даже кунилингус. Виктория для него сейчас лучше, чем вино, даже самое крепкое. Действительно опьяняет. Интересно, от неё есть такое же опустошение, как после ухода опьянения? Пока что не замечалось. Разврат, подкрепленный любовью, дыхание, сбившееся под наплывом страсти. Он блуждает по её телу, словно она сейчас — его единственное спасение от душевного неравновесия. Серая дождливая миланская погода наслаждается своей властью на улице, за окном комнаты Виктории, в которой она сидела сверху своего «друга» и переодически оставляла поцелуи на его груди. Никаких слов, никаких эмоций — хотя они кипели внутри — однако по комнате разносились вздохи и стоны некоторой даже эстетической красоты. Её волосы собраны в пучок, но все равно выбиваются из него ближе к челке, рассыпаясь по её плечам и по его торсу, конечно, только тогда, когда она нагинается. *** Без скандала не обошлось. Вся Вселенная кричала прямо на ухо, почти оглушающе, мол, не ввязывайтесь в ваш первый скандал! Первый скандал… звучит очень по-голливудски. Только вот они не в Голливуде и никогда не захотели бы туда попасть. Первая музыка, первый секс, первая работа, первый скандал — все бывает впервые. Вот только куда теперь денутся привычные Maneskin, несущие в мир свободу, добро и любовь? Да их итак уже нет. Развеялись по ледянящему норвежскому ветру 30 м/с, и даже не стоит спрашивать куда. Невъебенная отдача. Как после пулемета. Даже голова немного побаливает. Заголовки, тысячи сообщений, комментариев, статей, эти постоянные люди с фотоаппаратами (так и хочется иногда показать фак в камеру, чтобы испортить им всю съемку) — а вот и прелести светской жизни рок-звезд, впутавшихся в совсем не рокерские скандалы, дорогие. Ну хотя бы друзья отнеслись хорошо — а как они еще могли отнестись? Они уже итак устали терпеть это дружеское перенапряжение между ними. Пускай теперь станут друзьями с любовью хиппи. Это состояние никуда не ушло. Оно будто бы впечаталось в них, оставило, скажем, глубокий ожог, ставший шрамом. Эта апатия смешалась с ними и стала лейтмотивом к жизни. Но нужно было двигаться дальше, иначе в этой яме можно гореть (хотя в нашем случае скорее тлеть) до конца жизни. Они стали собираться у Вик все вместе и делать новую музыку. В это время некоторые фанаты даже начали развеивать слухи о том, что Maneskin распались (еще бы, не дождетесь, детишки!). Сначала это получалось нелепо и слабо, будто бы они напрочь забыли, как играть на своих инструментах и согласовать их друг с другом. Но время делает свое дело — с каждым разом все лучше. Они возвращались в строй. *** Даже лежа в кровати с ней, когда она на нём, а вокруг лишь тишина ленивого весеннего утра, в голове Дамиано все равно была… уже бывшая девушка. Осознание пришло не сразу. Сначала тонкими струйками, лёгкими дуновениями ветера с запада, остатками недосказанных фраз, утренним пением птиц и еле уловимым запахом знакомого парфюма оно пробиралось в его мысли, просачивалось, словно осознание неизбежного. А сегодня с утра озарило его, будто Бог сошедший к своим пророкам. Джорджии ведь для него уже нет. Все это время она существовала, как что-то данное, в его голове, в его мыслях, сердце, телефоне, отдавала каждый день эти бессмысленные смайлики, становившиеся в её словах слишком уж значимыми. Она была для него тем, что всегда было и будет. Но что-то видимо пошло не так. Видимо у Вселенной есть какие-то искривление и не все может оставаться на своих местах вечно. Самое ироничное, пожалуй, то, что он сам изменил это. Она писала ему, он звонил ей в перерывах между концертами, турами, интервью и прочей мешурой жизни рок-звезды, и это казалось чем-то настолько привычным, что без этого не мог обойтись ни один день. Конечно, кроме того, когда он взял свою басистку и изменил весь ход. Ведь он «взял свою басистку» не просто так, не потому что хотел измены, не из-за минутной страсти (хотя и она там, безусловно, сыграла свою роль), не от похоти и не из-за какой-то обиды. Тогда встречный вопрос напрашивается сам собой. Ответ сидел глубоко в душе, зарытый тонной нежелания осознавать и признавать это еще тогда, в этом муторном Осло. «Его басистка» всегда была единственной, в ком он нуждался. И раз уж тогда, в самом начале, когда им обоим было по шестнадцать, она сказала «нет», Давид начал искать спасения в других. Как-то даже некрасиво получается. (но гонимся ли мы за эстетикой?) *** Несколько недель музыка лилась по квартире Вик, заставляя соседей иногда стучать в пол, передавая этими глухими стуками что-то типа «вы можете уже наконец-то снять студию?». И можно даже сказать, что они насобирали на альбом. Конечно, весь этот материал еще нуждается в обработке, переработке, корректировке и прочей подобной мишуре, но это уже целый альбом! Он получился совсем непохожим на все предыдушие. Так и ощущался пропитанным этой эпохой апатии и серого, холодного неба. Стихи Дамиано, которые он написал, пребывая в своем страннейшем состоянии после разрыва с Джо и постоянными посещениями Виктории, отлично легли на музыку. И мы даже не станем никому говорить, что половина всех стихотворений про «его басистку». Нет, явно не стоит. И презентацию альбома нужно назначить на позднее время. Он еще совсем новорожденный — плачет, кричит, кушает только манну своих родителей и требует ухода. Да и не готовы Maneskin (новые Maneskin) еще к концертам. Когда ты там, на сцене, ты не умеешь ощущать что-то кроме жуткой жажды и всех самых романтичных чувств. Ты смотришь на мир через призму идеала. Это требует просто невъебической энергии — ее же и отдает. Концерт и вот снова вопящая толпа, счастливые лица, тысяча огней и ослепляющие вспышки… Выступления всегда были лучшей медитацией, лучшим сексом, лучшей нирванной и маленькой, слишком безумной, чтобы быть человеческой, жизнью. Когда Дамиано (а мы сейчас говорим только о солисте) выходит на сцену — забывает обо всем. Все проблемы и переживания резко становятся ничем, маленькой крапинкой в океане жизни. И пока переливы уже давно заевшей и заученной музыки ласкали стены концертной площадки, отдавая себя целиком и ничего не беря взамен, он ходил по этой многострадальной, учитывая то, что во время концертов её буквально насилуют, сцене, жадно глотая воздух. А потом… Узнать бы как дышать. Крик: «спасибо! До встречи!». Такой заезженный и усталый, но всем было бы настолько все равно. Чувство похожее на безумие, если таковым не является. Такая себе мания. И Давид был уверен, что все остальные чувствуют то же самое. *** И вот они лежат на белой постели, пока последний холодный весенний дождь заканчивает колотить по стеклам. «Большинство стихотворений в нашем альбоме про тебя» — Дамиано чуть поворачивает к ней голову. Виктория лежит, положив голову на одеяло рядом, и смотрит в окно: «Я знаю».