отличительная черта любой ночной бессоницы.

Губы скользят по её груди — как же это сейчас, черт возьми, необходимо. Виктория даже не успела смыть до конца свою размазанную помаду до того, как её начал смазывать Дамиано. Да и пусть смазывает. Пусть вообще что угодно с ней делает, только пусть делает! Он переворачивает её на живот и убирает это красное полотенце с её тела. Все равно, что сон. Так не захочется просыпаться. С чувством ритма по прежнему все хорошо — еще бы, они же музыканты. Звуки воды вперемешку с тихими и почти несуществующими в типичном эхо ванной стонами и хрипами создают неплохую мелодию, под которую можно сделать очередную победу в своей жизни. Да и к черту эту сранную апатию, к черту эти белые стены, этот отвратительный и тошнотворный ночной клуб, в котором музыка долбит по ушам так, что хочется выбежать и под первую попавшуюся машину броситься, будь то ламборджини богатого сыночка или старый дедушкин пикап, вообще все равно, к черту это серое миланское небо, к черту тишину одиноких комнат, это состояние болезни, от которой хрен вылечишься, к черту потолок, грозящий упасть на голову, до безумства тихих соседей, которые даже стул уронить нормально не могут, чтобы можно было хоть на минуту почувствовать себя не в психбольнице, к черту все эти слова и молчание, этот ветер за окном, всю группу, всю музыку, к черту вообще всю жизнь! все надоело. Пусть будет только он. Один во всей пустоте вместе с ней. Как же хорошо, что он вернулся. Виктория вновь обнимает его, пока их любовь становится целостной. Сейчас все равно даже на то, что они совершенно не знают, что делать со своей жизнью и с этими чувствами. Пусть все просто течет само по себе, как из крана течет вода, которая вот-вот и затопит всю ванную. Это просто снова случается. Они снова демонстрируют перед друг другом и этой какой-то даже слишком темной ванной комнатой этот взрыв, который теперь, в отличие от того, норвежского, имеет намного большую силу. Все равно, что сравнить взрыв петарды и атомную бомбу. (Интересно, когда-нибудь эти действия достигнут размера Большого Взрыва?) Дамиано и Виктория ложатся по обе стороны ванной, словно они в пародии на фильм «Мечтатели», и на несколько минут замолкают. И это молчание отныне не давит. Оно как легкий весенний ветерок по сравнению с ураганом, но все равно иногда настолько приторное, что хочется хотя бы ударить рукой по воде, чтобы его разбавить. И Виктория все-таки разбавляет. — Нужно все-таки, наверное, к чему-нибудь прийти, — хрипло, полушепотом. — Все равно, что искать способ выбраться из тридцатиметровой ямы, — Дамиано поворачивает кран на более горячую воду. — Не будь таким пессимистичным. — Как в такой момент я могу быть пессимистичным? — Я думаю, что сначала стоит хотя бы рассказать о нас друзьям, — будто бы игнорируя (и без того, кажется, реторический) вопрос парня, начинает Де Анджелис. — А ты уже знаешь, что между нами? — как будто из ружья в небо выстрелил. Виктория даже дернулась. А что между ними? Разве что миллион невысказанных признаний, тысяча ненаписанных песен о первой любви (ох, какими же они были бы тривиальными и измученными огромным количеством поп-артистов, менеджеры которых считают своим долгом сделать так, чтобы его коммерческое чадо спело про любовь), множество невыплаканных слез, замолчанных чувств, скрытых эмоций, а еще такой небольшой островок непонимания, разделяющий их, будто Россию и Америку, слепленный из двух ночей-взрывов: того, норвежского и этого, миланского. — А что между нами? — кинула Вик. Пропасть. — Мы слишком запутались в своих собственных сетях и тараканах, чтобы понять, что мы чувствуем и хотим друг от друга. — Я не хочу отношений, — прошептала девушка прямо в воду под своим подбородком. — Я тоже, — улыбнулся Дамиано, — как видишь, у меня с ними все плохо кончается. — Но я люблю тебя. И трахать тебя тоже. Дамиано развел руками, мол, даже слов не надо, итак понятно — он в той же ситуации. Нет, все слишком просто. — Зачем нам знать, что между нами, если мы можем просто открыто любить друг друга, не вешая на это никаких ярлыков? — За это даже можно выпить.