Эффект незавершённого действия

А к концу лета я встретил ад во всей его дьявольской красе. Год беспрестанного употребления наркотиков, от легкой ганжи до одурительного героина — полностью меня истощил. Сон исчез уже неделю назад. Приступы паники и нападки удушья, которые я встречал время от времени стали моими постоянным спутниками. Не хотелось ни есть, ни пить, не шевелиться. От депривации сна дико болела голова, до слез, начинало тошнить, а сознание вообще уводило в какие — то страшные дебри. Бэд — трип без конца. На улице была жара, а я сидел в свитере, накинувшись одеялом, и меня знобило. Иногда я закрывал глаза, и будто проваливался в сон. Но когда открывал глаза снова и смотрел на часы, оказывалось, что от силы прошло две минуты. Самое страшное, что я не знал, когда закончится это состояние, и закончится ли оно вообще. Я колотил по батарее, приходил Ромка, я просил его принести каких — либо веществ, в надежде, что новый трип перебьет весь этот ужас, и я снова приду в норму. Ну или как минимум даст мне сон. Но что бы я ни принимал, мне становилось только хуже. Я отключил телефон. На звонки в домофон и стук в дверь перестал обращать внимание, потому что никаких гостей сейчас не хотел видеть. Или даже не мог. Я достал последнее из запасов героина, и трясущимися руками ввел укол себе в вену. Моя последняя надежда. Или станет легче, или я просто умру к херам. Оба варианта мне подходили. Все мои симптомы обострились раза в два, нет, в три, не в силах больше терпеть боль, я попытался дотянуться до батареи. Достучаться до Синего. Чувак, спасай. Я не помню, удалось мне это или нет, как я окончательно потерял сознание. -Бла — бла — бла! — Бла — бла — бла?! -Бла — бла — бла! В комнате было темно. Я лежал на своей кровати. Сердце билось как бешеное, пот лился рекой с меня, а во рту словно наждачная бумага была, настолько сильно хотелось пить. Я смочил обкусанные губы языком, но слюны как таковой не было. Что ж, ад не закончился. Но я вроде поспал. Уже хоть что — то. Где — то в соседней комнате горел свет, и оттуда доносились два мужских голоса. Один взволнованный, другой тоже взволнованный, но к тому же и злой. Кого еще черти принесли? Я не хотел вставать, так как не был уверен, что моих физических сил хватит на это, и еще не хотел видеть свет, так как глаза и без того слезились нещадно. Чтоб дать знать, что я еще не труп, как мог кто — то подумать, я нащупал в темноте на тумбочке какой — то предмет и скинул его на пол. Раздался треск. Похоже, это был мой телефон. Пофиг. Голоса сразу умолкли. А через минуту на пороге комнаты возникли два силуэта. Один я узнал сразу. Переминающийся с ноги на ногу Ромка, который с опаской глядел в мою сторону, и шепотом сказавший: -Чувак? Ты здорово напугал нас всех. Прищурив глаза, во втором силуэте я узнал Вадима, от чего мне сразу стало как — то легче жить. Я соскучился по нему. Это был единственный мой друг, который ничего не употреблял. Это был мой единственный друг, который диаметрально отличался от меня, но почему — то я его обожал. Я употреблял наркотики, Швея никогда, я курил, Швея нет, я пил, Швея лишь изредка мог позволить себе легкое пиво, я плохо учился, Швея уверенно шел на медаль и мечтал о будущем хирурга, я вел беспорядочную половую жизнь, Швея пятый год встречался со своей девушкой и был ей верен как солдат родине. Я не понимал, почему он общается со мной. Почему еще год назад зашивал мне руку, получив за это странную кличку, когда мы, по сути, не были знакомы. Когда мы вдвоем сидели у меня на кухне, дули пиво и просто болтали, меня всегда покидало чувство самолюбования. Он всегда говорил что — то умное, но в то же время простое. С ним было комфортно. И я его уважал, как никого на свете. А еще он постоянно ругал меня как непослушного ребенка за мою хаотичную жизнь. Говорил, что я могу достичь большего, что я выбрал неверный путь, угрожал, что прекратит любое общение со мной, если я не превращусь в «человека», я клялся ему, что изменюсь. И не менялся. А он приходил все равно. Не представляю, как я его еще не достал. Он слишком правильный. Не занудный, а именно правильный. Чего он ни добился в своей жизни, у меня вызывало восхищение. Он был добрый, честный, порядочный, справедливый. Я же был каким — то отбитым на голову, в чем я убедился за последние дни своего ада. И на месте Швеи обходил бы себя стороной на фиг. Но он был здесь. Я был счастлив. А Швея зол. — Подонок! Эх, а я думал, он сейчас растает, глядя какой я весь несчастный и больной, и будет более лоялен. Хотя глупо этого ждать. Я сам себя довел до передоза. — Ты хоть понимаешь, что мог умереть? ТЫ ПОНИМАЕШЬ ЭТО?! — Хочу пить, — умирающим голосом попросил я, в надежде, что друг сбавит обороты. Швея метнулся на кухню. Мы остались с Синим одни. — Спасибо, что отозвался тогда, я думал, что умру, — искренне поблагодарил я. — О чем речь, чувак? Мы же друзья. Не обидишься, если сейчас ненадолго отлучусь, ко мне предки приехали. С тобой Швея побудет. Я не знал, что делать, когда увидел тебя, и почему — то первая мысль, которая мне пришла тогда в голову, позвать его. — Это самая верная мысль. Спасибо и за это. Ромка потрепал меня легонько по голове и ушел. Через полминуты ворвался в комнату Швея со стаканом воды и поднес его к моим губам так резко, что он пребольно ударил мне по зубам. — Эй! — возмутился я, после того как выпил живительную жидкость до дна. Швея забрал стакан обратно и с бешенством поставил его на тумбу. Таким злым я его еще не видел. Я вообще даже не догадывался, что он может быть злым. — Егор, я тебя ненавижу, — процедил он. — И ты говоришь это полуживому другу? — А ты хочешь на совесть надавить? Идиот, ненормальный, какого фига я только вожусь с тобой? — продолжал злиться Вадик. — Я тебе сколько раз говорил, что такое бешеное количество наркоты, приведет однажды к летальному исходу? Сколько раз? — Много раз. — И чего? И какого черта тогда? Ты принял участие в соревновании, кто сожрет максимальное количество дури за самый короткий срок? Ты, долбаный дурак, понимаешь, что у тебя внутри не кровь уже, а таблица Менделеева? Прикольно, да? Ты изначально поставил себе целью жизни стать наркоманом и умереть до 18 лет? Я ведь сто раз говорил! Говорил! Ты все мимо ушей! Будто играешь со своей жизнью, убьет на этот раз или не убьет. Когда руку тебе зашивал, помнишь, о чем мы потом, вдвоем говорили? Кто мне клялся, что вены больше не тронет? Кто? Ты! И что я увидел сейчас? На руках места живого нет от уколов! Ты кому и что хочешь доказать этим? Мне? Так это твоя жизнь, если загнешься в следующий раз — я не то, чтоб на помощь кидаться, на похороны твои не приду! Швея ругался и ругался. Я глядел на его тень, отскакивающую почему — то на потолок. И улыбался. Благо в темноте он этого не видел. Еще никогда в жизни, я не чувствовал себя таким нужным, как сейчас. Я знал, что Швея просто угрожает и злится потому, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ИСПУГАЛСЯ, что я мог умереть. Я был постоянно окружен кучей друзей, подруг, знакомых, девушек. Потому что у меня был статус, общаться со мной стало в почете, дружить со мной было весело. Но когда мне самому было невесело — все куда — то исчезали. Оставался только Швея. И в горе, и в радости. Нет, честно, будь он девушкой, я бы отбросил все свои принципы, и женился бы. Он продолжал дальше свой ругательный монолог, мимоходом проверяя мой пульс и гоняя на кухню за новой водой. — Черт, я чуть не поседел, когда понял, что могу тебя не спасти, — в конце концов сказал он. — Знаю. Прости меня. — Сколько раз ты уже это говорил? — Чувак, ну прости, я люблю тебя. — Девушкам своим это говори. Хотя почему — то до сих пор не наблюдаю возле умирающего ни одной переживающей дамы. Ах да, ты же их всех использовал, а потом прогонял, как псин. -О Господи. -Господа не приплетай мне. Сам во всем виноват. Так, время от времени переругиваясь, Швея начал выводить меня из полукоматозного состояния. Примерно месяц меня ломало нещадно. Ломка была такой силы, что я готов бросаться на любого, только чтоб перебить ее хоть чем — нибудь. Любого не было, так как Швея строго стоял на пороге моей квартиры и ограничивал доступ любым гостям, кто мог принести мне хоть каплю какой — нибудь дури. Максимум, разрешено приходить было Ромке, и то под контролем, чтоб он ни — ни. Я так надеялся, что он наплюет на это «ни-ни», но тот неожиданно крепко встал на сторону Швеи. И всегда разводил руками, мол мог бы да нельзя. Порой мне хотелось убить Вадима. Порой себя. Я обыскал каждый уголок квартиры, но друг все тщательно подчистил. Но уже через неделю я начал нормально засыпать. Через две я начал есть. Через месяц я стал отдаленно походить на живого человека. Самое страшное было позади. Все это время Синий и Швея были со мной. Как — то раз мы сидели на кухне и пили, прости его господи, чай, Вадим сказал: — Ну, думаю, дальше ты сможешь сам. Я и так почти месяц прожил у тебя. Мне было немного грустно. Я привык к его постоянному присутствию. Привык к его любимой игре в карты, привык к нашим играм на приставке, болтовне обо всем на свете ночи напролет, привык, как он учил меня готовить, убеждая, что фаст- фуд — это вред. Привык, что порой мы просто молчали и утыкались в книги. Кстати, я и не знал, что читать — это не самое ужасное занятие. Но тем не менее, не могли же мы всерьез всю жизнь прожить вместе. У него есть своя семья, его девушка, учеба началась, а он набрал из — за меня уйму прогулов, которые для него были своеобразным адом, хоть он никогда меня этим не попрекал. — Угу, — сказал я. — Но я буду приходить к тебе часто, и ты сам знаешь, что… вдруг увижу. — Не увидишь, я хорошо спрячу, — пошутил я. Швея сразу стал серьезным, даже отложил свой чай. — Слушай, Егор, — сказал он строгим голосом. — Я не наивный идиот. И я знаю, что не будет такого чуда, что ты теперь раз и навсегда откажешься от наркотиков. Я тебя прошу, нет, я тебя умоляю, просто не борщи с этим. Я не хочу тебя потерять. И брось ты, мать его, героин, это конкретная жесть. Ты можешь мне это пообещать? Только не как раньше. Ты обещаешь, но делаешь все по-своему. Это не игра. Можешь? -Да, могу. Вадим, я обещаю. -Поверю. Я и сам понимал, что так легко я не выброшу наркотики из своей жизни. Они стали ее частью. Но так бездумно перегружать себя всем попало, я и впрямь больше не собирался. Даже не ради себя. Я не хотел, чтоб Вадим действительно поседел. Я любил его. Мой лучший друг.