Эффект незавершённого действия

Через месяц моего заточения, страданий и бесцельного выслеживания объявился Химик. -Слушай, ты достал, сколько можно? — орал он, выпуская гребаный сигаретный дым мне прямо в лицо, от чего начинало щипать глаза. Мы сидели в баре, том самом, нашем, в котором он и выискал меня. Я горестно пил. Химик ругался. — Все летит к чертям, я ни с чем не справляюсь один. Знаешь почему? Потому что твоя имя в определенных кругах не пустой звук, Страж. Тебя боятся. А без тебя творится полная херня. Кидают с нашей стороны, кидают заказчики. Почему кидают? Потому что знают, им ничего не будет за это. Страж исчез, испарился, ему ни до чего нет дела. Произвол в студию! Он нервно пошарил в кармане и вытащил косяк. — Слушай, тебе нужно вернуться. Это всё бред, понимаешь? Ты сам себе создал проблему, а теперь зацикливаешься на этом. Ты понимаешь, что жестишь? Я даже не могу назвать, что все это какая — то любовь. Я словно наблюдаю сценарий про какого — то отбитого маньяка, где в главной роли мой друг. И это ни хрена не круто. Да, ты облажался, но это не конец жизни, твою мать! Я ничего не говорю против, Серебрякова зачетная, и черт тебя дери, чем ты думал, когда она сама тащилась от тебя? Но, бля, тем не менее, на этом жизнь не заканчивается. — Откуда ты вообще все знаешь? Не припомню, что вообще общался с тобой на эту тему, а тут столько информации, интересно. — Не бери в голову. Никто тебе не запрещает по своей Серебряковой с ума сходить. Хоть серенады ей пой, пьедестал поставь там, не знаю, набей тату с ее именем. Дело твое. — После моего недовольно взгляда, добавил: — Швея сказал. — Ясно. Обсуждаете мою личную жизнь, вернее, ее отсутствие за моей спиной, прикольно. — Бля, никто не обсуждает. Ты пропал, Страж. Ты знаешь это. Ты вообще резко пропал и прекратил хоть с кем — то общение. Думаешь, никто не волновался? Я не волновался? Пиздец, как волновался. Это Швея сказал, чтоб мы какое — то время не трогали тебя. Прямо попросил за тебя. Так что, скажи ему спасибо. — Это так трогательно. Ну и где он, Швея? Чтобы выразить ему благодарность? Химик досадливо поморщился. — Ему нужно время. Ты его знаешь, он очень впечатлительный. — Ага, знаю. Я скучал по Вадиму. — Страж, это все фигня, — снова принялся за свое Стас. — Не в плане того, что твои чувства фигня, но надо жить дальше. — Ты повторяешься. — Да, я повторяю. И я настаиваю, вернись. Да ты пойми, тебе самому лучше станет. Хоть как — то отвлечешься. А то на человека уже не похож. — Не смотри, если не нравится. — Нравишься, ты всегда был красивым и остаешься таким. Фу, бля, о чем я? Какие — то гейские темы. Я засмеялся. — Я не то имел в виду, чувак. Ты просто в целом выглядишь паршиво. Тебе нужно срочно отвлечься на что — то. Пойми, да тебе самому лучше станет. Если б я неделями каждую минуту так по телке с ума сходил, то точно в дурку бы улетел давно. Просто нужно занятие. И оно у тебя есть, осталось вернуться. Я тебе отвечаю, станет легче. Я ни капли не верил, что легче станет вообще когда — либо, но все — таки позволил себе уговориться. И все закрутилось по новой. Или по старой уже. Понемногу, спустя время, я вернул дела на тот уровень, какими они были до моего ухода. Потом вернул их в еще более годное состояние. Это правда отвлекало, Химик как в воду глядел. Но не это было главным. Постоянно окруженный людьми, теми, кто продавал наркотики, кто распространял, кто их покупал, однажды я осознал, что эти люди — они везде. В любой социальной сфере. Они как мелкие, а порой даже крупные рыбешки, наполняют этот мир. Ищут свое теплое местечко. Ищут выгоду. Ищут удовольствие. Я мог дать им и то и другое. Власть — это не статус, в моем случае — это была жизненная необходимость. На наркоту и валюту я мог обменять любые нужные мне сведения. Все, что я хотел знать о Серебряковой Ляле Сергеевне, уже 14 лет от роду, ученицы 8 класса школы, которую когда — то закончил я сам. О ее папе — прокуроре, у которого на стороне роман. Об этом мне тоже донесли. О ее маме, которая постоянно торчит в салонах красоты. О том, что она видится с Пашкой, и что они, какое счастье, до сих пор просто друзья. О том, что она начала курить. О том, что у нее сложные отношения в классе, среди одноклассников которой был мой давний клиент, который мне за бесплатную дозу рассказывал до деталей про каждый ее день. Я теперь словно незримо присутствовал в ее жизни, словно наблюдал за ней сам сотней чужих глаз, и собирал по крупицам для себя ее цельный образ в голове. Он казался неожиданным для меня. Я представлял ее довольно скромной девушкой, со своими тараканами в голове. Оказалось, я ошибался. Тараканы, конечно, присутствовали, но назвать ее забитой и застенчивой язык не поворачивался. Эта хрупкая кукла, которая своим видом вызывала желание ее оберегать и защищать от всего мира, была настолько опасной, что это окружающих, пожалуй, стоило оберегать от нее. С первого дня учебы подбила весь сложенный класс под себя. Дерзкая, злая, не лезущая за словом в карман и не подпускающая к себе никого близко, просто построила свою империю без войск и поданных. Одним махом выдвинула себе место неприкосновенной, но самой влиятельной девушкой едва ли не всей школы. С ней заискивали, пытались подружиться, запугивали, но Серебрякова плевала на всех и на все. Такой характер даже вызывал уважение. Если раньше, она сводила меня с ума, то сейчас меня влекло к такой девушке просто неумолимо. Я хотел знать каждую ее мысль, слышать каждое слово, интонации голоса, чтоб она, как и прежде, никого не подпускала никого к себе. Кроме меня, соответственно. Друзья, наблюдая, что я как маньяк, отслеживаю чужую жизнь до мелочей, говорили мне, что это перебор, что надо остановиться, что надо, черт побери, выйти уже из укрытия и сказать прямо о своих чувствах. А там будь что будет. Но это «будь что будет» меня останавливало навсегда. Потому что я знал, что будет. И я этого не хотел. Особенно зная, какая жесткая она может быть. И в чем смысл? Ну встречу я ее где — нибудь, подловлю, скажу «Хэй, Серебрякова, какая встреча! Видишь ли, тут такое дело, где — то я по жизни свернул не туда, и, короче, нужна ты мне. Плохо мне без тебя. Умираю я без тебя. Люблю я тебя!» И после этого она меня, естественно, посылает, далеко и надолго, в самой изощренной форме своего лексикона. И я со своим признанием чувствую себя еще хуже, чем было. Еще больше разрушительного яда в мою жизнь, еще побольше боли. Я впервые признаюсь в любви, а меня отшвыривают как надоедливого мудака. Нет, спасибо. Я и без этого позорного представления, знаю, что у меня шансов никаких. Поэтому продолжал наблюдать за ней с помощью других людей. И даже не старался попасться ей на глаза, чтоб завести хоть какой — то диалог. Или даже не завести диалога, а просто посмотреть ее реакцию, в глупой надежде найти в ее глазах былую любовь, которую я, сука, упустил. Зато попался на глаза человеку, встречи с которым я никак не ожидал. Шоира. Я совсем забыл о нем, хотя за последнее время переманил к себе почти всех его клиентов, оставив его полным банкротом и огромным должником Хозяину. То, что я не подумал о том, что ему это может совсем не понравиться, сыграло со мной злую шутку. Это был кавказец лет сорока, который подкараулил меня у квартиры, и запихнув меня в мою же квартиру, начал лаять на меня отборным матом. Из — за акцента мне было его сложно понять, но суть я понял, что мол я поверивший в себя щенок, перешел ему дорогу, и таких как я он сбивал как яблоки с дерева в августе. Но он проиграл, и знал это. Он ничего не мог изменить. Поэтому от бессилия и злобы, он решил, что какие — нибудь увечья будут мне к лицу, плюнул на мой пол, и свалил. А после него в квартиру как бойцовские натасканные собаки, вбежали два крепко сбитых мужика, и начали меня хладнокровно избивать. Как роботы, функция которых, принести максимум боли. Поэтому уже позднее, в больнице я узнал, что у меня сломано пять ребер, сотрясение мозга, порванное сухожилие, ну и куча прибамбасов в виде синяков и гематом, которым просто нет счета. Больно было адски, но я в этом нашел свой прикол. Боль физическая немного притупляла боль душевную. Потом приходили люди в форме и по сто раз допрашивали, кто такое сделал со мной. Я тоже сто раз отвечал, что понятия не имею, неизвестные, врагов нет, просто отморозки. Мне не особо верили и грозили разобраться. Я в это время желал им удачи, и знал, что ни в чем они не разберутся, а потом и вовсе забьют, потому что отморозков тысячи. А никаких зацепок я сознательно не дал, и уж тем более не упоминал о Шоире. Не потому, что я слишком добрый и беспокоился, что у него из — за этого возникнут проблемы с правоохранительными органами. А потому что не хотел, чтоб проблемы возникли у меня. Стоит ментам узнать суть нашего с ним разногласия, из потерпевшего я сразу стану уголовником и пойду по статье 228, на пару с Шоирой. В тюрьму я все же не хотел, поэтому этот кавказский мудак ничем не рисковал, сделав из меня грушу для битья. Но вряд ли он сунется теперь еще раз. Потому что теперь я буду более осторожен. В больницу ко мне постоянно таскался кто — то из друзей. Все такие взволнованные, заботливые. Меня почему — то это бесило. Чувствовал себя каким — то увечным, который достоин только жалости. Поэтому постоянно говорил, что у меня болит голова и сворачивал любые диалоги. А еще я подсознательно надеялся, что придет Лялька. Это было таким бессмысленным желанием, что, если бы это произошло, я бы, наверно, тут же начал верить в бога. Но тем не менее мысленно внушал своим гостям мысль, «донесите Серебряковой, что я в больнице, встретьте ее, расскажите, вдруг ее холодное сердце растает от понимания, какой я весь тут больной и несчастный». Чуда, конечно, не произошло. Она не пришла. Но все же случилось и хорошее. Пришел Швея. Я поначалу изображал, что мне все равно и делал равнодушное лицо, видя его заботу и беспокойство обо мне. Но быстро сдался и впервые за время, проведенное в больнице, не смог сдержать улыбки и крепко его обнял: — Ты не представляешь, как я рад тебя увидеть. Почти год ему понадобился с последнего нашего разговора, чтобы прийти ко мне. Я думал, что не увижу его вообще никогда. Но Вадим не был бы Вадимом, если б в очередной раз не оказался рядом, когда со мной что — то произошло. Каким бы мудаком в его глазах я не был. Швея попытался обнять меня, но разом заныли все сломанные ребра, поэтому, видя мое перекошенное лицо, он отбросил эту идею и просто потрепал меня по голове: — Прости, что не был с тобой в тот момент. И я тоже дико рад видеть тебя пусть не совсем здоровым, но живым. Я ждал, что сейчас начнутся наставления, типа а я предупреждал, во что ты ввязываешься, но к счастью, Швея ограничился: — Ты ненормальный и постоянно ходишь по краю лезвия. Возможно, меня это и восхищает в тебе. Пусть так. Считай меня ненормальным, главное, что мы помирились окончательно. Меня выписали из больницы, я по — прежнему занимался своими делами, но не так активно, чтобы особо не светиться, пока идет следствие. Мы часто сидели у меня со Швеей, разговаривали обо всем на свете. О его учебе в меде, о том, как ему там нравится, о том, что хочет сделать своей девушке предложение, но не может, так как не хочется жить после свадьбы ни у его родителей, ни у ее, а денег на свою квартиру нет. Я ему рассказывал о Ляле, потому что о другом говорить не хотелось. Ничего другого, по сути, кроме нее, у меня и не было. Хотя ее тоже у меня не было, но говорить о ней хотелось постоянно. Я не знаю, одобрял ли Швея, каким образом, я получаю все эту информацию о ней, но если нет, то виду не показывал совершенно. И даже не пытался, как другие, свести меня с другой девушкой, чтоб, наконец, переключиться и попробовать строить отношения с человеком, с которым есть все шансы. Видимо, один Вадим понимал, что в такой ситуации нет никаких шансов. Она патовая по всем фронтам. Мне нужна одна Серебрякова, а от других меня воротит как от чумы.