Эффект незавершённого действия

Как младенец, в слезах и соплях, я в сотый раз наматывал бессмысленные круги по своей квартире. Раньше мне казалось, я довольно хорошо знаю, что такое боль. Но так, как больно было сейчас, не было никогда. Уж лучше бы шестерки Шоиры убили бы меня нахуй, чем такое продолжение жизни. Я вообще не любитель порыдать, обычно, даже когда очень плохо — все равно держусь. Но сейчас слезы сами вытекали из глаз, словно их там был бездонный колодец. Я задыхался от них, а еще меня душила ярость. На нее, эту конченную суку, на конченного торчка Эцена, на Славку, на себя, на родителей, которые произвели меня на свет, который оказался для меня вместилищем ада. Хотел знать про нее все? Получай, смотри, знай, любуйся. Я снова и снова возвращался к фотографиям. Первым желанием было их выбросить, сжечь, разорвать, как Серебрякова и сделала с моей жизнью. Но вместо этого я снова и снова перебирал их, исследуя каждую деталь, подсчитывая, а потом в приступе новой боли начинал блуждать по комнате, чтоб потом снова вернуться к ним. И так по кругу. Уж лучше бы она была просто наркоманкой. Я был готов сам закачивать ее любыми веществами, пока бы ей дурно не стало. Но только не этого, что я увидел на фото, которых было так много, я ведь подсчитал каждый гребаный раз, словно мазохист, добавляя себе новых изощренных страданий. Гребанных семнадцать раз. СЕМНАДЦАТЬ, СУКА, РАЗ! ТЫ, СЕРЕБРЯКОВА, ТРАХАЛАСЬ С ЭТИМ УБЛЮДКОМ ЭЦЕНОМ! И вот я сейчас, само воплощение боли, смотрю на это. Как ты вообще могла? ТЫ СУКА ТРАХАЛАСЬ, ТРАХАЛАСЬ, ТРАХАЛАСЬ С НИМ. Во всех нахуй позах, которые только могла себе позволить опытная балерина, в самых диких местах, не только диван, стол, кресло, а в подъезде, во дворе, на скамейке. Скажи, как мне развидеть это, Серебрякова? Даже если я избавлюсь от фото, я все равно буду об этом знать, и в самых ужасных снах мне будет видеться, как ты совокупляешься с другим. Спокойно так, без зазрения совести, накачавшись наркотой для пущего прикола. Я ведь изучил каждую фотографию, сука, каждую. Ни на одной я не вижу от тебя какого — то сопротивления, недовольства, чтоб я мог весь этот кошмар списать на то, что он тебя принуждает к этому, что все это без твоего желания. Чтоб я мог с чистой совестью закопать в землю этого гондона, который посмел, сука, иметь тебя своим грязным членом. Но ты же добровольно это позволяешь. И если бы моя ярость и ненависть к тебе имели материальную форму, ты бы уже скончалась, я отвечаю тебе, сука. Самодовольная хладнокровная тварь, живешь спокойно себе, ходишь по этой земле, где — то зависаешь, а может, трахаешься снова прямо сейчас. Пока я сижу и смотрю на тебя на фото весь в слезах и настолько слабый, что ты можешь смело добить меня одним лишь щелчком пальцев. Как неприятно быть слабым. Как тошно осознавать, что ты уже не та «только моя Лялечка», а хладнокровная Серебрякова, которую трахает кто — то другой. А я для тебя настолько незначителен, что не имею ни малейшего права даже закатить тебе истерику (какое смешное, совсем не мужское слово — истерика), потому что ты считаешь, что можешь делать что угодно, а каково мне от этого — это не твои проблемы. Формально мы не вместе, и ты действительно можешь трахаться хоть с первым встречным, как свободная девушка. Но я не могу, Серебрякова, вообще не могу жить и знать, что твое тело имеет кто — то другой. И не могу остановить это. И буду ждать продолжения этих пыток, ведь я, как маньяк, сказал дальше приносить подобные фотографии. Сколько их еще будет, можешь сказать? Десять, тридцать, сто? Лучше бы я убил тебя, прямо там, в гараже. Трахнул бы и задушил. У тебя такая тонкая шея, что даже мне не составило б это труда. И знал бы точно, что уже никто никогда к тебе не посмеет прикоснуться. Так глубоко прикоснуться. Ненавижу тебя, маленькая сука. Развратная сука. Чужая. Наркоманка. Я все больше и больше подбирал эпитетов, чтоб описать, какая ты есть на самом деле. Между этим делом, я взял из всей стопки одну фотографию, на которой ты присутствовала одна. В каком — то подъезде. Каком — то стремном грязном подъезде. Зрачки как блюдца. На лице улыбка, в которой я не вижу никакой теплоты или радости. Просто механическое движение губ. Сидишь на подоконнике, полностью раздетая. Как тебе вообще пришло в голову выходить из квартиры без какой — либо одежды? И просто, как само собой разумеющееся, сидеть так на подоконнике с сигаретой в руках и улыбаться. И любой может тебя увидеть. Или даже уже — видят. Видят твои длинные ноги, которые ты сложила одна на другую. Видят твой плоский живот под выступающими ребрами. Видят твои развитые ни по возрасту, ни по телосложению сиськи. Длинные волосы частично скрывают их, падая сверху, но даже я на фото могу видеть твои соски. Безумная. На голову безумная. И безумно красивая. Мы были бы отличной парой, если б не ты, сука, потому что я тоже ненормальный. Несмотря на то, что мне больно, тошно и отвратительно, я смотрю на тебя через эту блядскую фотку и чувствую возбуждение. Прям бешеное. Настолько, что хватило одного только прикосновения, чтобы кончить. Какой сарказм. Кончить на твою фотографию.