Эффект незавершённого действия

Когда счет пошел за тридцать, имею в виду, за 30 раз и больше, которые ты потрахалась, Серебрякова, и о которых, я, сука, знал. О каждом твоем разе. О чем я? А да, о том, что моему терпению пришел конец. Оно просто хлопнуло, как мыльный пузырь, и рассыпалось. Славик принес мне очередные фото, еще похлеще, чем были раньше. Я автоматически посчитал, сколько еще «разов» добавилось в мою коллекцию боли. Много добавилось. Ты не останавливалась. Я выкурил до кучи марихуаны, пока в горле не пересохло, а перед глазами не залетали мушки. И как-то резко осознал, что это всё, край. Держался, сколько мог. Больше не могу. Я, не давая себе отчета, пошел к твоему дому. У меня не было ни одной мысли в голове, зачем иду, что скажу, смогу ли сказать, смогу ли увидеть. Ноги сами донесли к до боли знакомому подъезду. Дыхание от быстрой ходьбы сбилось, и я на автомате начал делать дыхательные упражнения. Отпустило. Начало возвращаться сознание. Какого черта я тут делаю? Ничего не изменить. И вообще я боюсь тебя, Серебрякова, видеть. Какой — то иррациональный страх, необъясняемое ощущение. Ты маленькая, я большой, но я боюсь тебя видеть. Боюсь той опасной близости, которая всегда возникает, когда ты находишься где — то рядом. В такие моменты я чувствую себя особо уязвимым и слабым. За все время у меня скопилось столько чувств к тебе: от любви, трепета, сожаления до презрения и ненависти, что я боялся не сдержаться, если ты окажешься в опасной от меня близости, и вывалить все эти чувства на тебя. Разом. Просто прижать тебя ими к земле. Нужно было уйти. Лучше всего было уйти. Но я стоял как истукан, смотрел на каждого выходящего из твоего гребаного подъезда и курил одну за одной. А потом вышла ты. Белое платье до колен, белая кофта сверху, длинные белые волосы, в беленьких кроссовках. Вся такая маленькая, светленькая и невинная. Словно не было тех фотографий. Сразу увидела меня, застыла. И твой взгляд. Как в первый день, когда тебя увидел. В них уже не было любви, но он был все равно особенный. Так умела смотреть только ты. Поэтому под ворохом всех моих чувств оказалась не ты, а я сам. Захотелось крикнуть, я люблю тебя, и просто ждать твоей реакции. Захотелось упасть перед тобой на колени и говорить, какой я идиот и мудак, что я поступил скверно по отношению к тебе несколько лет назад, но я все осознал и теперь у твоих ног. Захотелось ударить тебя, сильно, чтоб из твоих глаз брызнули слезы, чтоб ты, сука, знала, что нельзя причинять столько боли человеку. Захотелось назвать тебя самыми грязными словами, потому что ты заслужила каждое из них. Тем, что не думала обо мне и тем, что меня не любишь. Но больше всего я хотел схватить тебя и…не знаю, что дальше. Просто схватить и все. И никогда не отпускать. Все, ты моя. Не брыкайся. Прижимать тебя к себе, чтоб чувствовать каждый удар твоего сердца. Чтоб ты, я, весь мир знал, что ты принадлежишь только мне. Что ни одно существо в мире тебя не сможет полюбить настолько сильно, как я. Все эти мысли, ощущения, чувства, противоречивые, давили на меня со всех сторон. Ты слишком близко. Безумие какое — то. И ничего не могу сказать. Ты тоже молчишь. Я не знаю, что ты чувствуешь или думаешь сейчас, потому что спустя полминуты этой тишины, ты опустила глаза и стала спускаться со ступенек, даже не поинтересовавшись, какого черта я тут делаю. Возможно, я бы даже подумал, что ты не узнала меня, и это было бы мегаунизительно, но твой взгляд и те полминуты выдали тебя, что и узнала, и помнишь, и никогда не забывала. — Ляль, остановись! Пытаюсь казаться равнодушным, насколько хватает выдержки и сил. — Чего тебе? Делаешь голос раздраженным, словно тебе и дела нет до моего присутствия. Что мол вот, прицепился, я куда — то там иду, а ты меня задерживаешь. Тот, кто не имеет никакого морального права меня задерживать. Но ты все же остановилась. Теперь ты была совсем на расстоянии вытянутой руки. От того, что я осознавал, что мне достаточно протянуть руку и я прикоснусь к тебе, моя погибель, моя девочка, снова обрушился шквал чувств. Я сам не помню, как это сказал: — Тебя мне. Да, именно тебя. Просто и без разговоров. Больше ничего по сути и не нужно, любимая. Но я не такой уж и слабак, поэтому успел добавить, пока ты ничего не поняла: — Поговорить надо. — О чем? И тут я резко заметил, как дрожат пальцы твоих рук. Я присмотрелся внимательнее, и убедился, что мне не кажется. Ты тоже волнуешься? В голосе равнодушие и лицо непроницаемое, но тебя выдают твои руки. Твои тонкие длинные пальцы трясутся мелкой дрожью. Неужели ты сейчас, как и я, стоишь в гребаной маске безразличия, а на самом деле тебе далеко не все равно? Я не знаю, что там скрывается за этим, но понимание того, что мое присутствие вызывает в тебе какую — то реакцию, сразу дало мне сил. Я бы хотел, чтоб это было вызвано тем, что я тебе хоть немного симпатичен, но был готов к тому, что ты до сих пор еще злишься на меня, ведь как там говорили «я тебе жизнь испортил». И то и другое было лучше, чем быть никем для тебя и не вызывать ничего. Может, у меня есть шанс вывести твое, так сказать, «неравнодушие» на новый уровень, пробить брешь в твоем тотальном игнорировании меня? — Что у вас с Эценом? — спрашиваю, как будто имею на это какие — то основания. Сто лет не общались, а тут вот решил узнать, как мол дела на личном. — А тебе какое дело? Ожидаемый ответ. Это была бы не ты, ответь ты по — другому, моя девочка. Я не отвечаю. Мне просто нравится смотреть на тебя. Ты ловишь мой взгляд на своих руках, и быстро засовываешь их в карман. Поздно, ведь я тебя уже поймал. Ты волнуешься еще больше. Замечаю малейшее изменение в тебе. Как ты пытаешься сделать взгляд строгим и недовольным, но это выглядит наигранным, и ты бросаешь это дело. Так сильно хочешь показать, что я для тебя пустое место, а сама дрожишь как тонкая рябинка на ветру? Незаметно для себя облизываешь губы. А это был уже неосознанный жест. Я хорошо читаю их. На улице не холодно и губы у тебя не обветрены, механические факторы исключены. Остается лишь один, инстинктивный. Девушка облизывает свои губы, когда перед ней объект, про которого бы она хотела, чтоб он, эти самые губы поцеловал. Ты хоть и сильная, Лялька, но еще не такая опытная, а я хоть и слабый перед тобой, но ты меня не проведешь. Сомневаюсь, что, когда — нибудь случится чудо и ты меня полюбишь, но тебя все же влечет ко мне, Серебрякова, а значит, и у тебя есть слабости. Ты понимаешь, что практически сдала себя и злишься. На себя злишься. — Чего молчишь? Я в школу пошла. Ты злишься, а мне весело. — Просто хочу знать. Вы с ним спите? Вопрос в лоб. Пофиг. Я знаю ответ и так, но хочу, чтоб и ты знала, что я знаю. Какой каламбур слов. Я еле сдержал улыбку. Хотя произнеся все это вслух, мое настроение снова стало падать вниз. Я тут радуюсь, как пацан, заметив с твоей стороны невербальные жесты интереса к себе, а потом кто — то другой, даже не думая о том, насколько он тебе важен, и важен ли вообще, спокойно трахнет тебя. И ты это позволишь ему. Потому что уже позволяла. -Что? Ну тут ты реально удивлена, без всяких там. Конечно — конечно, какая наглость! Возвращается из прошлого парень, «который тебе жизнь поломал» и задает вопросы о твоей интимной жизни. Да какое он имеет право! Да что он о себе возомнил? Хочу и трахаюсь, с кем угодно. Только ты, дура, не любишь его ни хрена. И вся ваша эта гребанная связь гроша ломаного не стоит. Я же изучил все фото, как бы противно ни было, и ни на одном не увидел хоть каплю любви в твоем взгляде к этому ублюдку. Злись сейчас сколько угодно, но от этого, ты не станешь его любить, чокнутая. Обходишь меня, такая вся гневная и возмущенная, ну давай поиграем, что этот мудак что — то значит в твоей жизни, а я так, мимо проходил. Как же я хочу его убить сейчас, ты бы знала. Уверенно перехватываю тебя за рукав, и не пускаю. Давай, побрыкайся, стерва, меня это так заводит в тебе. Твое сопротивление. — Ты не ответила. — И не отвечу. Кто ты такой, чтобы оправдываться перед тобой? Грязная тварь, все же ударила по больному. «Кто я такой, чтоб оправдываться перед тобой»? А он, бля, кто такой? Чем он лучше меня? Бесишь, бесишь, бесишь. Хочу вывернуть тебе руку, но сдерживаюсь. Лучше б молчала ты, чем говорить такие слова. — Эцен наркоман, ты че, не понимаешь? СПИД подцепишь от него. Ты вообще думаешь, че творишь? — Че хочу, то и буду делать. Отпусти меня, придурок! Хочется тебя трахнуть прямо здесь и сейчас, чтоб выбить всю дурь из твоей глупой головы. Намотать бы твои длинные волосы на руку, чтоб и дернуться не могла. Вот отвечаю, второй раз бы изнасиловал, будь мы не в людном месте, страдай потом по новой и говори всем, какой я урод. Все лучше, чем ты будешь раздвигать ноги перед другими. Ненавижу. Достала вырываться, сейчас мне это не прикольно уже. — Шлюха. Окей, выпускаю тебя. Получилось слишком грубо, что ты чуть не потеряла равновесие? Какая жалость. Давай уходи. Знаю, не обернешься. Гордая. Мне по фиг, и на твою злость я просто клал. За 30 с лишним раз ты достойна худшего наказания. И знай, сука, ни 40, ни 50 — юбилейного раза с ним у тебя не будет. И я вообще никому тебя не отдам, будь ты проклята.