Эффект незавершённого действия

На момент, когда в квартире раздался звонок, я безуспешно пытался побриться, но от трясущихся то ли от озноба, то ли еще от чего — то рук, я поранился дважды, и бросил это неблагодарное дело. Ничего страшного, щетина придает брутальности, — подумал я. Хотя не был в этом уверен, потому что в отражении зеркала никакой брутальный мужчина не отражался. Синяки под глазами, потухший взгляд, лицо со впалыми щеками и острыми скулами. Раньше я считал себя красавцем, сейчас я считал себя никаким. В очередной раз я поклялся себе, что завяжу со всеми наркотиками. И уже две недели держался. Снова дикое похудение, вечно мерзнущие конечности, несмотря на то что в квартире тепло. Я был одет в свитер и джинсы. И мерз. И страдал. Ну последнее уже было просто нормой жизни, поэтому и говорить уже не стоило. Постоянно испытывать боль — это как дышать кислородом. И да, интересно, кто ко мне может прийти? Делаю ставку на Рому Синего, своего соседа, по совместительству друга. Вот уж кто постоянно может нарушать мой покой, по делу и без. Лишь бы пришел без всего, касаемо наркоты. Иначе я не уверен, что не сорвусь снова. Слабовольность — мое второе имя. Медленно шаркая ногами, я поволочился к двери, и словил самый мощный глюк, который когда — либо случался со мной. Потому что передо мной, у порога моей квартиры стояла та, которая ни за что и никогда бы не пришла ко мне. Реалистичнее ее прихода был даже визит президента или даже всего семейства английской королевы. Всех людей этого мира. Но именно она никогда бы не пришла ко мне, хотя она единственная, кого бы я хотел видеть сейчас. Нет, не сейчас, вообще всегда. Моя Ляля Серебрякова, любовь и боль всей моей жизни, превратившая меня из уверенного в себе парня в забитого сопляка, который только и живет, что ею, каждую гребаную секунду своей жизни. Моя гребаная королева поллюций, которую я не мог ни с кем делить, и всячески изничтожал и ее жизнь, доведя уже до попыток самоубийства. Мой самый важный в мире человек, о прикосновении к которому я мечтал каждую ночь. И самый ненавидимый мною, за то, что влюбила меня в себя и выкинула из своей жизни, оставив как грязную псину проклинать все и вся. Кучу эпитетов я мог еще придумать, и придумывал про нее. Одно я понимал точно, нет, она не может прийти ко мне, особенно, после последней нашей встречи, где я, как ничтожество втоптал в грязь ее счастье, только потому что сам не являлся ее счастьем. До сих пор помню ее глаза. Равнодушные, словно из них ушла вся жизнь. Постоянно хочу ее защищать от всех, а вместо этого защищать ее надо от меня. Хотя я сейчас настолько бессилен, что уже ничего не могу делать. Только ждать чуда, которое никогда не произойдет. Гребаные галлюцинации, я уже две недели чист! Какого черта? Я стоял и с помесью удивления с восхищением смотрел на нее. Взгляд странный, не то испуганный, не то насмешливый. Вся промокшая. И эти безумные длинные волосы, сводящие меня с ума, с них тоже вода стекает. Афродита, вышедшая из морских глубин. Не первый раз она мне являлась в моих трипах, только в них она была со мной. И даже любила меня. Какая глупая идея бросать вещества, если благодаря ним я хоть так могу быть с ней. Не в реальном мире, так в параллельном, в подсознании, в глюках, без разницы. Но что — то пошло не так. Иллюзия сделала шаг мне навстречу, и со всего размаху заехала мне по щеке. Я сразу весь как — то собрался. Что происходит? Мои глюки не должны быть с негативом, в глюках Серебрякова меня любит, а не пощечины раздает. Я прям физически начал чувствовать, как бьется сердце и толкает кровь по венам. Мое давление зашкаливало явно за двести. Я целую неделю мерз, а сейчас жарко стало даже спине и пяткам. Она действительно пришла. Ко мне. Этого никак не могло произойти, но произошло. И вряд ли она здесь с добрыми намерениями. Решила отомстить мне, наконец? Что сейчас меня ждет, скажет, что хочет сдать меня полиции? Или хуже, беременна от кого — то? Что? Что? Я потер щеку и, приведя дыхание в порядок, спросил: — Тебе полегчало? -Немного. -Кто тебя так воспитал, что встречи ты начинаешь с пощечин? — Ты. — Не припомню ни одного случая, чтоб я начинал с избиения. — Да, ты делаешь намного хуже. Все — таки припомнила нашу последнюю встречу полгода назад, где я действительно повел себя как скотина, и в итоге сделал больно ей, но еще больнее себе самому. Но ей — то откуда знать, что я чувствовал? В ее глазах я был и буду мерзавцем номер один. — Хочешь, чтоб я извинился? — Нет, не доставлю тебе такого удовольствия очистить свою душу. Можно пройти? — Конечно. Я закрыл за ней дверь на ключ. Я до сих пор не понимал мотивы ее прихода, но спросить об этом прямо язык не поворачивался. Потому что в принципе ее приход — это хоть и нелогичное, но самое правильное, что могло произойти в этой жизни. Мы вместе. Это как два последних пазла сошлись на картине мира, и теперь она стала законченной и полной. И все годы боли не имели сейчас значения, потому что они стоили любых минут, когда мы наконец могли остаться вдвоем. Я наблюдал как завороженный как она снимает куртку, обувь, промокшие носки. — Ты вся мокрая, не боишься простыть? -Нет. Я уставился на ее длинные русые волосы, которые были такими, словно она только вышла из ванны. Дико хотелось прикоснуться к ним. Я балдел от длинных волос. Именно от ее. До сих пор не представлял, какие они на ощупь. Но, как всегда, сдержался. Потому что, поддавшись такому соблазну, нет никакой гарантии, что я потом смогу так же легко убрать руку, и не буду как ничтожество бесхарактерное цепляться за ее подол с мольбами, мол, не уходи. Девушки обычно фрэндзонят таких нытиков, а я еще не терял надежды когда — нибудь снова покорить ее своей мужественностью. Я лихорадочно стал вспоминать, все ли в порядке с квартирой. Но так как в последнее время я снова был в завязке, и нигде не было запрещенных веществ, даже в укромных местах, то вроде беспокоиться было не о чем. Потому что за это я беспокоился больше всего. Показать себя в роли торчка мне не хотелось, и я вообще очень надеялся, что эта сторона моей жизни до Серебряковой оставалась неизвестной. А будь она со мной, я бы правда смог завязать. Навсегда. Ляля в это время с легким равнодушием оглядела квартиру, видимо, прикидывая, куда пройти, пока я тупил и сам не проявлял чудеса гостеприимства. — До сих пор один живешь? -А? Я расслышал вопрос, просто до сих пор был как в ступоре от происходящего, и реагировал на все с задержкой, как дебил. — Спросила, ты один живешь? — А с кем еще? Странный вопрос. Будто бы есть варианты. — Не знаю, некоторые в твоем возрасте создают семью. Только моей тотальной растерянностью объясняется то, что, услышав это, я заржал как ненормальный. Черт, каким же идиотом я, наверное, казался. Ляля с понятным в такой ситуации удивлением уставилась на меня. — Не, у меня нет семьи, — придя в себя, ответил я. — Я один. — Я не имела в виду свадьбу и детей. Ты бы мог жить в принципе с девушкой. Она издевается, что ли? Конечно, человек, который совсем, никак, абсолютно меня не знающий и впервые меня видящий — мог бы задать такой вопрос. Но не она. Какая к черту, семья, если я все последние годы только и делал, что выслеживал исподтишка каждый ее шаг и рушил ее любые отношения? — Например, с тобой? Специально это спросил. Я тоже умею ставить неудобные вопросы. Она тут же отвела взгляд и пробормотала под нос: — Не обязательно. Я не единственная девушка в мире, тебе не кажется? Хотела пройти дальше, но я не позволил ей это сделать. Перехватил за руку, и заставил снова поднять взгляд. Она либо прекратит задавать эти провокационные, глупые вопросы и изображать непонимание, либо продолжит, но ее игру я все же прекращу, поставив в аналогичную ситуацию. — Может, ты все же хочешь поговорить о моих «девушках»? Или о том, есть единственная у меня или нет? Хочешь, я тебе отвечу прямо? Ты готова это услышать? Только обратного пути не будет, тебе придется что — то ответить самой. Теперь подумай хорошо, и скажи, так ты хочешь это услышать? Напряжение между нами достигало за тысячи вольт в эту секунду. Ее немного наглый до этого взгляд превратился во взгляд загнанного животного. Она освободила руку. И снова опустила глаза. — Нет. Так и знал, твою мать. Пока я молчу, всё не важно. Она может так просто прийти, я буду радоваться, как щенок этому. А потом так же уйти, так же просто. Типа в гости зашла. Типа мимоходом. Будто бы между нами никогда ничего и не было. Увиделись — разошлись. Серебрякова в это время забралась с ногами на кресло, и снова на ее лицо вернулось выражение равнодушия. Она аккуратно закутывала в плед босые ноги, а я молча стоял в проеме и любовался ею. Странная. Пришла, ничего не объясняя, то бьет, то пытается задеть своими вопросами, а сейчас, как ни в чем ни бывало, уютно свернулась в кресле. Как будто, такое в порядке вещей. Будто б каждый вечер мы собирались вместе в зале и разговаривали по душам. Она первая и единственная девушка, с которой бы я мечтал так проводить вечера. Я постоянно себя сдерживаю в проявлении нежности к ней. Вот сейчас дико хочется сесть рядом, и положить ее голову к себе на колени. И гладить по этим волосам. И говорить что — то хорошее. Даже смотреть вместе какое — нибудь кино, хотя я терпеть их не могу. Но согласился бы даже на самую тупую комедию или любовную бабскую мелодраму. Но я постоянно себя сдерживаю. Не сдерживаюсь, лишь, когда мне плохо, и тогда делаю все, чтоб и она страдала. Сейчас я хочу одного — «Не уходи, Серебрякова!» В этот момент затрезвонил телефон. Химик. Вот совсем ни к чему. Надо бы сбросить, но есть вероятность, что он заявится лично, чего еще больше не хотелось. Я быстро вышел на кухню. — Говори. — Страж, завтра новая партия, ты не забыл? К черту, к черту. Мне совсем это не важно. Не хочу заниматься никакими делами. Пусть горит там все синим пламенем. — Считай, что забыл. -В смысле? -Меня не будет, не знаю сколько по времени, но на меня можешь не рассчитывать. Хочешь — разбирайся в этом сам. Если нет — бросай к чертовой матери. — Слушай, ты заебал, второй раз начинаешь эту тему… — начал ныть друг, но я быстро закруглил его: -Удачи. Разберешься там. Я скинул звонок и отключил телефон на хрен. Хотел было развернуться и вернуться обратно, как чуть не натолкнулся на Ляльку. Оказывается, она стояла за моей спиной. Я быстро прикинул, что ничего конкретного по телефону не говорил, и успокоился. — Где можно покурить? — невинно спросила она, до сих пор кутаясь в плед и переминаясь на замерзших ногах. Я бы взял ее на руки и согрел, но как уже стало понятно, я мудак, который не может показать свои нормальные желания, а может, маска ублюдка навсегда припечаталась ко мне. Ублюдки не бывают ласковыми и заботливыми, они могут только мысленно представлять себе это. В принципе, и от Серебряковой я никакой симпатии не наблюдал, что тоже играло немаловажную роль. Просто само спокойствие. Уж лучше б высказала все свои претензии ко мне, наорала бы там, чтоб я мог тоже ей все сказать. А так оба молчим, делая ситуацию еще страннее и запутаннее. Я достал пепельницу, и мы вместе сели на диван. Максимум, что я себе позволил, это поджечь ей сигарету. За окном было уже темно, с момента ее прихода прошло чуть меньше часа, вся кухня была в дыму. — Чем ты занимаешься? — Ничем. «Дорогая, я поставщик наркоты в самом большом районе города вот уже несколько лет, но ты не бери в голову». — Так не бывает. — Как так? — Ты же не сидишь сутками дома в одиночестве, ничего не делая. В принципе, последние две недели именно так и было. Но это только последние. — Может, и не сижу. — Не хочешь говорить о том, чем занимаешься? — догадалась она. Я кивнул. Серебрякова равнодушно пожала плечами. Я понял, что вопрос был чисто из вежливости, на самом деле ей нет никакого дела до того, чем я занимаюсь. Ну и прекрасно. — А ты? Лялька хихикнула. — Делаешь вид, будто сам не знаешь? — А должен? — Не должен, но знаешь. — С чего ты взяла? — Например, Тинка. Милая одноклассница, но плохая актриса. Переигрывает со своим интересом к моей личной жизни. И вообще, я не слепая. Тинка — девушка моего приятеля Сереги, которой «повезло» учиться в одном классе с Серебряковой. И я, конечно, не упустил такой возможности последить через нее за жизнью моей уважаемой дамы. — Отлично. Теперь мне не придется зато ничего объяснять, раз ты не слепая и сама в курсе. Мы докурили, но продолжали сидеть дальше. Я до сих пор волновался, потому что эти разговоры с ней — одно сплошное волнение, поэтому закурил еще одну. — Зачем ты все это делаешь? — Я тебе недавно сказал, если хочешь получить прямой ответ, то будь готова к нему. Я могу ответить. — Я это поняла, потому и не спрашиваю. Я имела в виду, не легче ли спросить самому, как и чем я живу, зачем через кого — то? Ты не похож на мальчика — стесняшку. То есть, ты им и не являешься. Смешная такая. — А ты бы что, ответила мне прямо, если б я неожиданно подошел к тебе и спросил, мол, привет, с кем ты трахаешься сейчас? Она поморщилась от моей грубости. — По крайней мере, я не была бы удивлена, и нечто подобное ты уже делал, давно. Кстати, после этого от Эцена ни слуху ни духу. Я не такая дура, чтоб не связать эти два события в одно. — И что, ты жалеешь, что потеряла такого ценного экземпляра в своей жизни? — Нет. Мне все равно. Просто это не очень нормально. Даже неправильно, что ли. Мог бы делать это не за моей спиной. — Как в случае с Берестом? Наконец, вместо гребаного равнодушия я на ее лице увидел эмоцию. Злость. И даже злость была лучше, чем это вечное хладнокровие. — А это было совсем подло и неожиданно. Даже от такого человека, как ты. — Ну ты же никогда не сомневалась, что я мерзавец. Могла б и не удивляться. — Ты как будто гордишься тем, какой ты плохой. Даже сейчас, когда говоришь это. Словно тебе это доставляет удовольствие. — Я бы тебе сказал, Серебрякова, что мне доставляет удовольствие, а что вызывает злость и отвращение, но это не для такой тонкой натуры, как ты. А так, сейчас ты задаешь кучу вопросов, на которые не хочешь получить честный ответ. Я внимательно посмотрел на нее. — Ты же и так знаешь, что я тебе отвечу. Просто, тогда все твои домыслы и догадки, обретут реальную форму, стоит мне произнести это вслух. Видимо, мой голос сейчас был не самым теплым и мягким, потому что, меня злило реально, что она не хочет меня слушать, но при этом задает свои провокационные вопросы. И подходя к главному, сразу замыкается и меняет тему. — Я тебя боюсь. Опять отводит разговор? Нет, хоть она и пытается сделать снова равнодушное лицо, но во взгляде действительно страх. Неужели, я действительно для нее воплощение ужаса? Докатился. — Однако, ты сейчас здесь. — Однако, я сейчас здесь, — повторила она, и конкретно сменила тему: — У меня мать в Париже. Переход был настолько резким, что я даже не мог понять, что она имеет в виду. — И? Ты тоже хочешь туда? — Нет. Просто ее не было дома несколько дней. Но к этому я привыкла. А в свое день рождения получила от нее смс, мол, с праздником, я со своим в Париже. И всё. Просто поставила в известность пост — фактум, — в голосе бесконечная грусть. — У нас не лучшие отношения с ней. Уже давно. Но почему — то стало больно, когда я поняла, что отношений нет никаких вообще. Просто формальность. У нее своя жизнь, про которую я ничего не знаю. Про мою– она сама не хочет знать. Но такое равнодушие даже меня поставило в тупик. Чувствую себя сиротой. Я никогда не знал, что значит равнодушие со стороны своих родителей. Возможно, оно тоже имело место быть. Но я сам не горел желанием как — то сближаться с предками. Более того, я вообще не помнил, когда у них дни рождения, и сам никогда их не поздравлял. Но это был мой выбор. Или не знаю, может обстоятельства так сложились. Меня мало что в жизни интересовало, и мало кто интересовал. Весь мой интерес в жизни забрала к себе эта девушка, сидящая рядом. И сейчас я впервые слушал о ее переживаниях не через третье лицо, а напрямую. Это создавало какое — то новое ощущение, которого я никогда не испытывал. Более того, забивая на отношения с родителями сам, сейчас я чувствовал какую — то грусть, потому что ее это печалило. Одиночество, чувство собственной ненужности, человек, который вроде как по законам природы должен ее любить — не любит. Рядом куча людей, но все они чужие, а близких никого нет. Кажется, я начинаю сопереживать. Вполне такое человеческое чувство. Даже возникло желание отыскать эту ее мать, и заставить ее относиться нормально к Ляльке, чтоб эта мелкая не чувствовала себя сиротой при живых родителях. — А Паша где? Странно, что лучший друг, к которому я ее раньше дико ревновал, заставляет ее чувствовать одиночество. Лялька улыбнулась. — Неужели ты можешь чего — то не знать? Мне казалось, своими сетями и связями ты опутал весь город. Я усмехнулся. — Не настолько. — Пашка в Москве учиться с этого года. На юриста. — Оставил тебя одну? — И правильно сделал. Забота обо мне — порой несет тяжелые последствия. Знаю — знаю этот случай, что Пашка отсидел срок вместо нее. Тогда я сам был в шоке, и начал побаиваться этого ребенка. И одновременно восхищался ею. Она только с виду беззащитная, вся такая хрупкая, просто куколка, но характер порой показывает закаленного солдата, прошедшего Афганистан, Чечню и на всякий случай вторую мировую. Возможно, будь она другой, она бы не так сильно нравилась мне. Но это убийственное сочетание — бесконечной женственности и холодного расчёта — делало ее роковой женщиной. — Ну что ж, надеюсь, твоя мать образумится. Серебрякова, ты же сильная, выкинь ее сама из жизни. Будто не она тебя, а ты ее. Я в твои семнадцать, примерно, так и сделал. — Это сделало тебя счастливее? -Это не сыграло никакой роли. Но я привык рассчитывать только на себя. Думаю, у тебя это получится легче, чем кому — либо. — Спасибо. Вроде даже искренне поблагодарила. — Сегодня немного сумбурный день. Я устала. Могу я остаться здесь и поспать? Ну и вопросы. Вот если бы спросила, типа, я устала, не против, что пойду домой? — Тогда бы я имел кучу вариантов с «против». Вообще бы не отпустил, изобразил бы, что умираю, нет, это бред, но придумал бы, чем остановить. А тут она сама предлагает ОСТАТЬСЯ У МЕНЯ. Еще утром я и мечтать о таком не мог. — Конечно. Уже с титаническим трудом оставляю нейтральный тон вместо радостного. Лялька поднялась. — Куда можно лечь? — Куда хочешь. Со мной. Если бы она легла со мной, то по праву этот день стал бы самым счастливым в моей дурацкой жизни. Естественно, вслух я этого не сказал. Да и сам бы испугался просто лежать рядом с ней, с учетом того, что я жил монахом херову тучу лет, из — за того, что не хотел и не мог быть с кем — то кроме нее. И теперь даже без всякого подтекста к чему — то большему, просто от ее присутствия, гормоны так ударяли в голову, что желание было просто БЕШЕНЫМ. А если оказаться с ней в одной постели, то я и копейку не поставлю на то, что смогу удержаться и просто спать. Но без ее желания ничего не будет. Я сам себе это не позволю. Общество уже один раз нарядило меня в маску насильника, и это была одна из самых мерзких ассоциаций. Пусть мир рухнет, но без ее согласия, я к ней больше не притронусь, даже испытывая адскую боль. Ходить со стояком прикольно первые несколько минут, а когда это не прекращается или не переходит само собой к сексу — то прикольного уже ничего нет. Но, как говорится, я привык к неприкольному. Поэтому как благородный чувак я отвел ее в спальню, а сам лег на диване в зале, прекрасно зная, что хер я сегодня усну.