Эффект незавершённого действия

Так, отлично, еще и дождь со снегом начался. Два в одном. Мм, обожаю. Вот она, середина ноября, со всей своей погодной прелестью. Еще пять дней назад, когда я справила наедине с собой, свое семнадцатилетние, снега еще не было. А хотя, какая, к черту разница, снег и снег. Прикольно даже. Я сняла очки с лица, и заправила их в волосы. Теперь вся эта влага с небес, в виде снежного дождя, полностью заливала мне лицо. Помнится, с утра я наносила себе макияж, и сейчас представляла, как он весь растекается, размывается, оставляя под моими глазами черные дорожки. Как я выгляжу — не имело никакого значения. Погода не имела никакого значения. День рождения тоже. Даже вспоминать этот день смешно и убого. Я знала, что никого не хочу приглашать, никого не хочу видеть. А еще я знала, что это взаимно. Никто меня тоже видеть особо не хочет и проводить со мной время в мой праздник. Полгода назад я оборвала все былые знакомства, в который раз сменила школу, номер телефона, страницу в контакте. Я не заводила новых знакомств, где бы я ни была — я просто присутствовала, но я не жила. Нигде. Об отношениях и говорить не стоило. Мир мужчин абсолютно полностью перестал существовать для меня. Я не видела смысла, чтоб он существовал. Стоит только привязаться к кому — то, все может рухнуть в одночасье, потому что кому — то так удобнее, так лучше. Что лучше для меня — это ничего не значит. Все мои решения, все мои попытки, надежды — они не имеют смысла, мне просто приходится идти на поводу своей судьбы, сделав раз в жизни неверный шаг. Я до сих пор пожинаю последствия этого. И я перестала верить, что это прекратится. В своей жизни я не распоряжаюсь ничем. Даже ее самою, жизнью. Полгода назад, в очередной раз потеряв все, я пыталась покончить с собой. Я ни на секунду не сомневалась в своем решении. Словно бы это было само собой разумеющимся, что наконец прервет этот бесконечный цикл. Но и тут судьба со мной сыграла злую шутку, хотя я уже ничему не удивляюсь. Меня спасли рыбаки, которые в то раннее утро сидели под мостом, с которого я и спрыгнула. Гребанные рыбаки, ну на фига? Придя в себя в реанимации, я упорно твердила, что это не было попыткой суицида, всего лишь глупое желание сделать экстремальное селфи, которое так нелепо закончилось. Мне не верили, а я не пыталась убедить, так как знала, что никаких доказательств тому нет ни у кого. А попасть в психушку, хоть было и самое время, но мне не хотелось. Ни мать, ни отец меня не навещали. Прежних друзей я не хотела видеть сама, и злилась, что новость разнеслась по всей округе, поэтому попросила медперсонал вообще никого ко мне не пускать. Но один посетитель оказался слишком настойчив. Мне показалось, что я догадываюсь, кто это. Прислужник всех демонов, который и был причиной тому, что я сделала. Пришел проведать, убедиться, что работа его выполнена чисто. Но я ошиблась. И была дико удивлена. Хотя то, что ошиблась кардинально — нельзя сказать. Это был знакомый парень, из той моей прошлой жизни, с которым мы немного общались, и он мне казался вполне неплохим. На удивление неплохим в том обществе ублюдков. Он мне принес зачем — то цветы, и мялся возле подоконника. Я тем более не знала, что сказать. Я не видела его больше трех лет. Я не знала, остался ли он по — прежнему человечным и добрым, или общение с лучшим другом — подонком испортило его. А о самом нашем общем знакомом я бы первой точно не заговорила. Поэтому молчали мы минут пять, не меньше, не опуская взглядов. Краем сознания я подумала, что выгляжу, наверно, неважно, хочется в ванну, хочется замазать косметикой слишком бледное лицо, волосы, которые спускались ниже пояса, просили душа и, не получая его, превратились в безобразный колтун. Но на вопрос, важно ли мне, как я выгляжу в глазах Вадима, я честно ответила себе нет, абсолютно все равно. — Извини за все, — внезапно сказал он после затянувшегося молчания, от чего я даже вздрогнула. И даже засмеялась. — Ты — то что извиняешься, Вадим? Этот человек ни разу не сделал никакого зла в моей жизни. И уж точно не он был причиной моего желания сдохнуть. Вадим даже не улыбнулся, поэтому мой истерический смех прекратился так же быстро, как и начался. — Ляль… То, что произошло — это кошмар. Я даже не стану его оправдывать, хоть он и мой друг. Я полностью на твоей стороне. Мне стало тошно. Ну что мне с того, что он одного не оправдывает, меня поддерживает. Какие — то стороны. Я не воюю, я просто смирилась, в этом мне не нужны союзники, и третьи лица с их извинениями. Ничего не изменится от этого. И от извинений. Я же не злюсь даже. Смирение полностью лишает воли чего — то желать, кого — то ненавидеть, кого — то прощать. Я осталась жить, но я не знаю, что будет дальше. Что мне делать дальше? — Окей, — ответила я, чтобы что — то ответить. Потом добавила: — Не надо больше такого, Вадим. Ты слишком добрый. Не извиняйся за чужие поступки. Люди, которым бы действительно стоило это сделать, они злые, и они не извиняются. Я хочу поспать. Вадим кивнул и стал собираться. — Хотел убедиться, что ты в порядке. Я не стала ничего отвечать. Это тоже не имело смысла, как и весь его приход. Но перед тем, как выйти, он неожиданно снова вернулся и сел рядом. На лице его застала вся скорбь мира, а в это время он попытался подобрать нужные слова, потому что, как оказалось, главное, что он хотел сказать, так и не сказал: — Я знаю, то, что я тебе сейчас скажу, может показаться бредом. Забавный парень. Знал бы он, что мне кажется бредом. Абсолютно всё. Но я решила выслушать, обернувшись к нему лицом снова. — Он бы, наверное, хотел извиниться. И даже все исправить. Я не стала уточнять, кто этот он. Я и так поняла, о ком речь. — Уж, конечно, — с иронией ответила я. — Я не должен, скорее всего, это говорить. А может, именно давно пора это было сказать, — путано выражался Вадим, чем начал меня настораживать: — Ты ведь, наверное, думаешь, что он так делает просто потому, что он человек плохой… — Гондон и мерзавец, — холодно поправила его я. Ибо «человек плохой» про него –это слишком мягко сказано. — Ляль, просто поверь мне сейчас. Он делает все это, потому что ему больно. Он маньяк, садист, идиот, мерзавец, и куча других слов, но все что он делает — это от безысходности. — Безысходности в чем? — почти крикнула я. И, как оказалось, вцепилась в его руку, сама того не заметив. Вадим мягко убрал ее и встал на ноги. — Но ты же сама все понимаешь. Я откинулась на подушку и с силой зажмурила глаза. До боли. Потому что всегда догадывалась, понимала, знала. Потому что и я сама… — Вадим, это может пройти само собой? — задала я бессмысленный вопрос, когда он уже закрывал с собой дверь. Он не ответил. Но по лицу легко читалось: «Нет». Могла б и не спрашивать. Я знала, что нет. У меня тоже не прошло ни само собой, ни после его всех поступков, которыми он заставлял ненавидеть себя. И я ненавидела его. Искренне. Сколько раз в мыслях я желала ему смерти и хоронила собственноручно. И лишь только я одна знала, как все эти годы глушила с презрением к себе ту необъяснимую тягу к этому человеку. Необъяснимую, безрассудную, но от которой у меня пересыхало в горле, и тряслись все конечности в его присутствии. Как при Стокгольмском синдроме, когда жертва, искренне ненавидя своего мучителя, так же искренне испытывает к нему нелогичное влечение. И эти два взаимоисключающих чувства в своей противоестественности просто разрывают изнутри. Ни одно из них никогда не берет верх. И это действительно, не проходит само собой. И это разрушало мою жизнь напрочь. И, видимо, не только мою. С того разговора прошло полгода. Шесть бессмысленных месяцев в моей жизни, которые уносили меня в тотальную отрешенность от мира. Мать уехала за границу с любовником, мне все равно, я уже которую неделю перестала посещать школу, мне все равно, я иду, в легкой одежде, в такую адскую погоду, грозившую добить меня простудой, но и на это все равно. Когда я дошла до последней станции пути, то есть до квартиры, я остановилась. С волос стекал снежный дождь, руки от мороза красные, в горле першит, так как по пути я выкурила добрых десять сигарет. И хочу выкурить еще одну. И вообще я не была уверена в правильности своих действий. У меня в принципе не было никаких гарантий, что я ощущаю все верно, и меня сейчас поймут. Однако, мне было опять же все равно. Если я ошибаюсь, то так даже лучше. Просто уйду обратно и буду распаляться со своими загонами до конца дней своих. Всего — то. Нет, правда, так даже лучше. Лучше того, на что намекнул Вадим. Сейчас я еще этого не знаю. Но то, что началось однажды, нужно было закончить. Иначе синдром незавершенного действия просто сведет меня с ума. То, что началось с обычного взгляда и, перевернув мою жизнь с ног на голову, не имело логического завершения. Столько времени после этого мы присутствовали в жизнях друг друга, при этом практически не пересекаясь. Да, это должно иметь какую — то законченность, мы должны сойтись, либо чтоб полностью разочароваться друг в друге, и, наконец, отпустить, либо… Нет, второе «либо» — это вряд ли. С ненавистью никогда не будет хорошо, а ее никуда не деть. Главное, это должно чем — то закончиться. В моем случае лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Я нажала на звонок.