Эффект незавершённого действия

-Бесишь. Ох, сколько я тебя уже не бесил, дружище. Пора бы привыкнуть. Ты идеальный мужик, в моем понимании. Я бы с удовольствием стал бы тобой, и прожил твою жизнь. Вроде ничем не примечательную, но в этом и кайф. Быть нормальным — это кайф. Уметь быть нормальным с близкими людьми — это кайф. Смотрю на тебя, Швея, и радуюсь. Наверное, будь я тобой, давно бы вычеркнул из жизни такого друга — придурка, типа себя. Все время нашей дружбы я не перестаю удивляться, как ты меня терпишь. Со мной — то все ясно, к тебе я тянусь как к чему — то стабильно «нормальному» в своей жизни. Общение с тобой как глоток свежего воздуха. Как встряска по мозгам. Твоя жизнь — картина жизни нормального человека и всего того, чего у меня не было и не может быть. И ты так пытаешься, искренне, сделать из меня что — то подобное, и я хочу, но каждый раз облом, облом, облом. Ты снова злишься на меня, а потом снова прощаешь. Даже и ответить — то сейчас нечего в свою защиту. Я давно признал, что я мудак, и мои слова не будут новыми. — Маринка скоро придет? — спросил я, отводя тему. — Как закончится прием, так и придет, — сухо ответил Вадим. — Это так существенно сейчас? — Нет, просто хотел знать, когда мне пора будет свалить. — Как будто она что — то имеет против твоего присутствия, — фыркнул Швея, глотнув пива — «нулёвку». — На ее месте я бы посоветовал своему мужу гнать прочь из дома такого дебила. — К счастью, все на своих местах, и она не имеет привычки делить мое окружение на «плохих» и «хороших». — Идеальная женщина. — Я тебе сказал, не беси. — А что, я не прав? Маринка реально офигенная, я рад за вас, и всё такое. Вадим злобно посмотрел на меня. — Да, Маринка офигенная и я тоже рад, и всё такое, — передразнил он. — А че насчет Ляли? Она так себе, и ты мечтаешь скорее от нее избавиться? Ну да, красавчик — друг, не в бровь, а в глаз. Я просто заехал к нему, вдохнуть ощущения нормальной семьи, лишний раз убедиться, что такое бывает. Но в итоге Швея, как всегда, вытянул из меня всю правду. — Че молчишь? — А что тут скажешь? — Ну разводить руками и сетовать на судьбу — самое любимое твое решение, я уже понял. Скажи еще что — нибудь про злодейку — судьбу. Лол. — Судьба — злодейка, — подыграл я. — А как бы все хорошо могло быть. И сам засмеялся. Хотя смешно, конечно, не было. Вадим тоже не оценил. — Я тебе сейчас втащу, идиот. Может, сдать тебя в клинику на опыты? — В качестве кого? — В качестве полного идиота, который даже при самых благоприятных условиях портит жизнь не только любимым людям, но и себе самому. Это ненормально. Тотальное желание все нахер испортить, и потом самому же и страдать. Задолбал уже. Каждый раз одно и то же, Егор. — Если всё так плохо, почему она молчит? — задал я действительно мучавший меня вопрос. — Мне обязательно было бы отрезать тебе руку, чтоб ты понял, что это болезненный и неприятный процесс? Что за бред ты несешь? Не бред. Руку я все же ей не отрезал. Но тем не менее — непонятное молчание Серебряковой меня выматывало. Я уже молил господа, чтоб она проявила хоть какую — то реакцию. — На хрена ты это все творишь? Сам не знаю. — Наверное, не умею по — другому. — Ты же сам мне миллион раз говорил, что не хочешь причинять ей боль. Что мол самому плохо от этого. Какого черта? — Мне плохо от этого. — И? — Она молчит и смотрит на меня как на пустое место. Я просто хочу, чтоб она смотрела на меня как на живого человека. — То есть с отвращением? — Нет. — А как? Ну как в идеале она должна смотреть на тебя? — В идеале? Именно прямо как в идеале? Как на человека, которого любит. Как при знакомстве сто лет назад. Но это, конечно, что — то из рода фантастики. Поэтому сам не беси меня своими вопросами. Я бы все отдал, чтоб она смогла меня полюбить. Вадим снова посмотрел на меня как на душевнобольного. — Тебя может полюбить только такая же психопатка, как ты. Которая будет кайфовать от того, что ее держат взаперти и время от времени пиздят. Больной ублюдок. Может, вас с ней поменять ролями, понравилось бы быть на ее месте? А кстати. — Почему бы и нет? Серебрякова забирает меня к себе, не хочет ни с кем делить, потому что сильно любит меня. И которая согласна трахаться со мной 24 на 7, храня мне верность херову тучу лет. Ну знаешь… Ахуенный такой вариант, мне нравится. — Да что с тобой не так? Ты даже тут все исковеркал в свою уродскую сторону. Господи, я не перестаю жалеть Серебрякову. Встретила же такого на своем пути. — Вообще — то есть телки, типа Лесковой и подобные ей, которые мечтают оказаться на моем пути. — И на фига примеры этих безголовых идиоток? У этой Лесковой ни мозгов, ни совести. Хотя, наверное, даже она додумалась бы валить от тебя подальше, обрушь на нее ты всю силу своей «огромной любви». Только этого мне не хватало. — Вся моя любовь только Лялечке, к черту, Лескову. — Бедная Лялечка, я и говорю. — Бедная, потому что отталкивает меня, а я бы все на свете ей, если б она меня любила. — Отпусти ее, дурак, по — хорошему. Дай ей, черт побери, право голоса самой выбирать, что для нее — хорошо, а что плохо. — Дак пусть говорит. Молчит же, как рыба. Думаешь, мне прикольно, что ли? Ты же знаешь, как я к ней отношусь. У меня ничего нет, кроме нее. Я все на свете отдал бы, чтоб вернуть все назад. Сейчас бы любили — обожали друг друга, все бы было круто. А у нее ни — че — го ко мне. Даже злости. Я гребаное пустое место. Уже даже эмоций нет, чтоб сказать это недовольно. Скорее, как приговор. Смирение. Я для нее никто. Ничто. Она рядом, но тем не менее, еще дальше, чем раньше. Я думал, иначе все будет. Я хотел, чтоб она полюбила. Ладно, не полюбила, это слишком. Но просто относилась нормально. Без левых мужиков, без игноров. А я бы любил за нас двоих. Но даже такое нереально. И смириться не могу, и изменить не могу ничего, и вообще не знаю, что делать. Ну отпущу ее — сам сдохну, снова начну сталкерить. Оставлю — не лучше, уже невыносимо видеть, насколько меня для нее нет, даже когда я нахожусь рядом. Говорить то, по сути, уже не о чем. Даже со Швеей. Он посоветует, как лучше. А я все равно так сделать не смогу. Так и буду смотреть как все рушится. Мне не привыкать вообще. У Ляльки своя боль, у меня своя. Я для нее ебучая ноша и кошмар номер один. Маньяк, который привязался к ней и боится отдать от нее миру хоть кусочек. Она для меня тоже ноша, камень, груз. Я не хочу ее любить, мне хреново от этого, но не любить — не могу. И почти уверен, что не наступит тот день, когда я проснусь, а ее больше нет в моем сердце, мыслях, желаниях. Типа она где — то живет, даже с кем — то, а мне пофиг, у меня своя жизнь. Мне никогда не будет пофиг. И жизни нормальной не будет. В этот момент в прихожей Вадима послышался шум. Вернулась Маринка из больницы. Он двинул ее встречать, бросив на меня для профилактики еще один взгляд с укором. Я взял его банку и залпом допил. Потому что мое уже закончилось. Грустно. Печально. В этот момент в комнату влетела сияющая Маринка. — Егор, привет! Рада тебя видеть! На лице улыбка до ушей. Прямо светится от счастья. Не думаю, что все — таки причиной этого — мое присутствие. На самом деле я уже догадался о причине, Вадим намекнул. Там было 50 на 50, и потому я не особо задумался над ситуацией. Но сейчас, глядя на Маринку, я уже знал результат. И почему — то боялся услышать его. Беспричинно. Меня это в любом случае не касается. Но внутри образовался какой — то холод и страх. — Здравствуй, Марина. Ну и что сказал врач? Нет, это не я говорю. Просто так надо говорить. Автоматизм. Я сижу в кресле, но перед ними всеми труп. Отвращение к самому себе. Ведь Швея мой лучший друг, это его жена. Они счастливы были, будут еще счастливее. Я знал, что они «нормальные», и в отличии от меня у них все будет хорошо. Я не должен завидовать. Но я это чувствую. Наблюдать то, чего не случится у меня. Маринка не видела и не должна была видеть, что сейчас происходит со мной. Я не затрону их семью своей чернотой. — Я беременна! Я с силой зажмурил глаза, сделал вдох, открыл. Встал. Какие — то дежурные поздравления. Опять автоматизм. Я должен радоваться. Они хотели ребенка. И он будет. — Ты будешь его крестным. Это Швея говорит. Киваю, что — то говорю, изображаю улыбку, но спешно хочу свалить. Вадим слишком проницательный, он может считать мою реакцию, зависть. Я сам этого не ожидал. Только на улице, выкуривая третью сигарету подряд, я почувствовал, как ритм сердца приходит в норму. Но не мысли. Откуда это только взялось? Мне всегда было пофиг на детей. Я никогда о них не думал. Есть они в этом мире, или нет — разницы никакой. О наследнике не представлял в принципе, даже в теории подобные мысли не приходили в голову. А сейчас так паршиво. Ну какого черта? Да такого вот черта, я резко, почему — то именно сейчас осознал, чего у меня никогда не будет. А, как оказалось, я бы безумно этого хотел. Вот все то же самое, что в квартире Вадима, но со мной. Приходит Лялька, моя Лялька, счастливая, радостная, и говорит, что у НАС будет ребенок. Ее и мой. Наш ребенок. Наш, наш, наш. Не по залету там, не с ужасом в итоге, мол, какого черта, мудак, из — за тебя делать аборт (залёт — то устроить не сложно). А запланировано. Чтоб она хотела. Оказывается, и я хотел бы этого. Семья, ребенок. Как у всех нормальных. Самое доступное счастье. Почти для всех. Но не для меня. Моя любимая женщина никогда не захочет от меня детей. Сдаюсь. Я выбросил окурок в сугроб, хотя рядом стоял мусорка, и набрал Химика. Я до хрена времени держался. В первую очередь, из — за нее. Чтоб не давать ей еще повода хуже относится ко мне. Да, я мудак, но не наркоман. Сейчас я не видел в этом какого — то смысла. Какая разница, реально, наркоман или нет, если она никогда не захочет от меня ребенка. Я сам — то ей не нужен, а дети от меня — уж само собой разумеющееся- тем более не нужны. Ни один, ни десять. Мне они тоже не нужны, от других женщин. Вот и все. — Химик, привет, есть че?