Шкатулка драгоценностей

       Уставшие ноги, руки, да всё тело просто ныло, стоило ему коснуться до безумия мягкой и тёплой кровати и укрыться не менее сладким одеялом. Таким тяжёлым, полностью накрывающим твоё тело, что вес практически не ощущался. Закрываешь глаза, вдыхая свежий аромат лаванды от белья, и расплываешься в блаженной улыбке, готовая пускать слюни даже до того, пока уснёшь. Не хочется ворочиться, но ты протягиваешь стопы на более прохладную часть кровати, локти выгибаешь и, полностью скрючиваясь, зарываешься носом в кончик соседней подушки, принадлежащей твоему парню, в данный момент пропадающему в ванной комнате. И стоило об этом подумать, как помимо кружащего в ушах белого шума объявляется скрип двери, означающий только одно. Казутора уже вошёл в тёмную спальню с единственным источником света над твоей головой в виде крохотного ночника. Даже плазменный телевизор молчал, который обычно включали для какого-то фона.        Увидев такую детскую довольную ухмылку на девичьем лице, он несдержанно бархатно смеётся, прикрывая рот ладонью. Ты специально сделала вид, что спишь, на самом деле, больше, чем никогда, вновь желая почувствовать его объятия. Ласковые и сильные, полностью ограждающие тебя от мира.       — Будем спать? — Ханемия приподнимает одеяло и теперь полностью лежит под ним, касаясь подбородком края и глядя на тебя с по-настоящему волнующей нежностью. Песочные глаза и вправду будто бы сочетали в себе всё то, что ты так хотела видеть. Сердце сладостно замирало.        — Ага, — киваешь и поеживаешься от резко наступившего холода: парень потянулся вверх, чтобы выключить ночник, и увёл за собой желанное тепло, быстро возвращаясь и крепко обнимая вздрогнувшее и уже пошедшее навстречу ему тело своей любимой.       Ты юркнула в объятья Казу, напрочь забывая обо всём. Лишь он, мятный запах от шеи и горячие ладони, двинувшиеся к твоей спине и поглаживающие лопатки чрез тонкую ткань его же футболки. Закинув ногу на бедро, задрала выше, поудобнее ложась, вместе с тем касаясь внутренней стороной ткани боксеров. И уснула.       Чёрт, как ты могла позволить себе подобное? Крутилось в твоей голове, стоило проснуться посреди пугающей чёрной ночи, только видя не отошедшие ото сна серебряные звёздочки с яркими неоновыми разводами. Пару мгновений тишины, возвращения более-менее зрения и не понятный, на первый взгляд, шорох вновь заставляет тебя напрячь ноги и повести ими из стороны в сторону, однако не удаётся даже сместись таз. Похолодевшие лодыжки скованы будто раскаленными цепями: ничего не разглядев перед глазами, тем более в накрывающей панике, ты вскидываешь руку к Казуторе, который должен лежать на другой стороне кровати, и боязливо зовёшь его по имени, в безнадёжном страхе чувствуя очередной мороз при отсутствии укрывающего тело одеяла. Парня нет там, где ему нужно быть: широкие ладони перешли на твои колени в одночасье и раскрыли их, словно совсем не наблюдая какого-либо сопротивления со стороны. Поднимаешь голову, далее желая выпрямиться всем туловищем, и смотришь на нависшую фигуру, раскрыв глаза. Будто бы вся кожа покрылась несвойственной испариной от жуткой тьмы и до боли привычного звона серьги.        — Солнце, это я, — мужская рука дотронулась до щеки, и ты смогла разглядеть основные черты его лица. Ханемия повёл дальше, обводя шею и спускаясь к яремной впадинке. Родной голос привёл тебя в чувства.       — Казутора? Что происходит? Сколько... — быстро шёпотом тараторишь ты, уже вовсе не обращая внимание на безвольно раздвинутые ноги, и взглядом ищешь телефон. Пальцы, путешествующие по поддатливому телу, отодвигают край футболки и ведут по худым плечам, отнюдь щекоча. Ты поеживаешься: почему рядом никакого источника света? Проглатываешь дрожь и поворачиваешься снова к нему лицом.       — Мне это снится? — единственный выход в подобной ситуации, когда к твоей скрытой лишь тонкой тканью трусов промежности прижимаются два пальца, а губы встречаются с мужскими. Напористыми, с жадной силой сминающие нежную плоть вопреки пронесшемуся по комнате, отнюдь не довольному мычанию. Горячий язык Казу буквально вынуждает принять его, переплетается с твоим, и парень чувствует на своих плечах, не скрытых совершенно ничем, любимые ладони, пытающиеся остановить. Почему же ты делаешь это? Трешься голенями о тело, двигаешься выше и будто бы, по его мнению, не понимаешь, куда заходишь. Ханемию окутывают мурашки, вынуждающие опуститься на расставленные по обе стороны от тебя руки: с несвойственной напористостью прижаться пахом к твоему и углубиться в поцелуе, больше походящем на односторонний.        Ведя своими ладонями по мужским плечам, ты не видишь смысла сопротивляться: либо это слишком реальный сон, либо молодой человек успокоится после того, как окончательно поймёт, что ты никуда не денешься из-под ставшего гигантским тела. И почему ты проснулась так рано? Голова Казуторы гудела от самой идеи провернуть нечто подобное, пока любимая спит или хотя бы очнется в середине процесса. Тьма ночи будто бы только усугубляет атмосферу: разум отключается, отдавая предпочтение возобновившимся движениям рук по горячим бёдрам, стягивающим нежную кожу.       Его губы наконец отстраняются, ненасытно припадая к твоей моментально задранной линии челюсти; зубы, ставшие чуть ли не жгуче острыми, касаются дрожащей шеи, прикусывают и страдальчески зализывают образовавшуюся ранку, будто бы от этого зависела его же жизнь. Причмокивает, когда твоё сердце замирает в очередной попытке достучаться до Ханемии, и одной пятерней задирает свободную футболку, чтобы открыть для себя вид на прелестную грудь. Прижимается влажными устами сначала к левой, разрываясь от желания донести подобное удовольствие и правой, мягкими подушечками пальцев оттягивает сосок, перекручивает и слышит долгожданный первый стон, возбуждающий максимально все естество молодого человека. Это было чертовски странно находится в таком положении, ночью, без какого-либо намёка вечером, а с другой стороны — как же сильно накрывшее возбуждение от настырных действий Казу губило сознание.       Он истерично выдыхает твоё имя, заставляет себя оторваться от ласк груди и ныряет дальше, руками оглаживая рёбра и талию. В диком предвкушении короткими ногтями оставляет несколько полос, задержавшись у резинки простых белых трусиков, пока не повёл ткань на себя. Ты не можешь ему противиться, перед глазами блеклая пелена, низ живота словно онемел и сам пошёл навстречу парню, приподнявшему тебя. Дышишь через рот и ладонями перебираешь длинные мужские волосы, до которых ещё есть возможность дотянуться. Как в тумане, закатываешь глаза, чувствуя уста Казуторы на лобке, спускающиеся ниже и задевающие слегка раскрытый в возбуждении клитор. Обжигающе смачивает слюной и прижимается ближе, глубже просовывает язык, раздвигая половые губы, и томно мурчит хриплым голосом внутрь.       — Казу... — вздыхаешь ты, опираясь своими ногами ему на плечи, и сладостно протягиваешь конец имени возлюбленного, —... тора! — всхлипываешь, дергая вскинутыми стопами от пальцев, круговыми движениями массирующими вход во влагалище. А тот будто не обращает внимание, упиваясь собственным желанием, и слизывает солоноватые выделения, глубоко дышит и стискивает бёдра, так и горящие сомкнуться вокруг шеи.       Ханемия с каким-то наглым упорством не желает даже отодвинуться: его язык скользит во влаге, надавливая на мягкие, до боли чувствительные стенки, и юрким кончиком обводит вход, проникая. Ещё чуть-чуть и это безумие окончится. Комната разрывается, как и ты, от давящего жара и словно исчезающего кислорода. Ладони с силой сжимают корни его волос и неконтролируемо давят, прижимая к промежности в чудовищной нужде. Чёрт, абсолютно никакое сопротивление парня лишь сильнее заставляет всхлипнуть и в голос ругнуться. Шероховатый язык, встречая судорогу на своём пути, вылизывает складки, продолжая со странно присущей силой наслаждаться происходящим.       Голос срывается в безмолвном крике: спина выгибается, в глазах всё те же звёзды и огненные вспышки, а губы шепчут имя любимого, наполняющего тебя двумя пальцами. Ханемия причмокивает вместе с хлюпаньем смазки между ног, толкается внутрь для пущего эффекта и выжидает какое-то время, чтобы не создать для тебя болезненных ощущений. Подушечки, полностью пропитанные влагой где-то там, в онемевшей и слишком напряжённой части тела, нажимают на стенки, проводят линии, насколько могут, и делают несколько порывов глубже. Руками стягиваешь простынь под собой и выгибаешься, ерзаешь на постели, в желании избежать подобного томления, однако его ладонь мощно держит твоё бедро, прижимая к кровати.       — Ещё немного, моя девочка, — шепчет Казутора, из-под ресниц глядя на тебя. С нервным ожиданием. Таким, будто кончить собирался он, а не ты. Уже совсем не зацикливаешься на взмокшей спине, растрепанных волосах и полуоткрытых губах, только смотришь на парня, прерываясь в дыхании и на высоких нотах выдавая стоны.       Содрогается сам, жмурясь и касаясь подбородком собственного тела, шумно проглатывая накопившуюся слюну под твой почти что всхлип от второго оргазма. Ханемия ласково шепчет неузнаваемые слова, вытаскивая пальцы и ведя ими по промежности, полностью отстраняясь, приближается к девичьему не пришедшему в себя лицу и со слабостью целует. Как обычно. Нежно сминает поддатливые, суховатые губы какое-то короткое время и с привычной мягкостью оставляет звонкий след на них.        Убирает одну из рук назад и бережно возвращает твои трусики обратно, поднимая ноги, чтобы лучше надеть. Встаёт с кровати, подходит к недалеко стоящему комоду и что-то достаёт.        — Что... Это было, Казутора? — тихо бормочешь, повернувшись на бок, и наблюдаешь за молодым человеком, опять уходящему в ванную. Останавливается и улыбается с присущей лаской.       — Я люблю тебя, солнце. Спи.