tablet for madness

      Твёрдое, отвратительное на вкус печенье начинает размокать в блюдце, пока карие глаза неразумно смотрят в точку перед собой, пытаясь разглядеть в тарелке нечто большее, чем есть на самом деле. Она сидит практически неподвижно, медленно, но верно расцарапывает руку в кровь, в локтевом сгибе, будто пытаясь пробраться к истине бытия. Вокруг ходят люди, маячат перед глазами, как призраки в прозрачных вуалях, скрываясь в стенах, сливаясь меж других, не оставляя за собой ничего. Всё смешивается в густую кашу серого цвета, заставив Гермиону раз за разом вспоминать события минувших дней, лишь бы не забыть мерзкого прошлого, что было с привкусом желчи, когда сгибаешься над унитазом в очередной раз, утопая в собственном непринятии. Ей хочется согнуться над тарелкой, касаясь языком молока с пенкой и уже размякшего печенья, чтобы наконец почувствовать хоть что-то, кроме этого скверного тошнотного привкуса во рту.       В ноздри ударяет запах зелья, которое плещется в маленьком стаканчике рядом с кружкой чая. Ей приносят его каждый раз перед завтраком. Как уверяли колдомедики — оно ничем не пахнет. Почему же тогда она ощущала этот аромат? Странный, пьянящий дурман. Женщина в белом одеянии улыбается, обнажая свои страшные зубы. Грейнджер хочет что-то ответить, но та хватает её за подбородок, услужливо помогая выпить лечебную смесь. Жидкость стекает по гортани, заставляя её прикрыть глаза, чтобы насладиться безвкусицей. Ей странно хорошо. — Теперь ты можешь пойти в свою палату, — женщина забирает блюдце и попутно касается тёмных кудрей, что уже отросли ниже пояса.       Глаза замыливаются, когда девушка поднимается из-за стола. Её покачивает из стороны в сторону, но Гермиона медленно, опираясь о стену, движется обратно в палату. Белая сорочка из тонкой прозрачной ткани при определенном освещении даёт возможность всем разглядеть тело, попутно и гениталии, при особом желании. Им не выдавали нижнее белье, опасаясь, что кто-то может припрятать в нем ложку или же какую-то корягу, найденную на улице, чтобы позже воткнуть в глаз одному из медиков. Их женская палата под номером восемь находилась в правом крыле, в то время как мужское отделение было слева. Им, подобно курам, которые склюют всë, выделили место общего посещения. Здесь чаще всего ошиваются чёртовы неадекваты, которые то хохочут, смотря на белую стену, то плачут, ползая на коленях.       Им всем, как животным, нацепили на шею металлическое кольцо-усмиритель. Оно блокирует невербальную магию мягким способом, если это происходит неосознанно, но если волшебник хочет использовать её намеренно… Гермиона проверяла. Двести двадцать вольт запомнились ей, к собственному ужасу, до сегодняшнего дня. И это было страшнее, чем воспоминания о прошедшей войне. — Мы поём песенку, а ты мешаешь! Отойди! — раздаётся голос возле её ног. Грейнджер опускает вниз взгляд: на паласе сидит старуха, натянув сорочку на голову и запевая какую-то страшную песню. Рядом с ней никого не было.       Она медленно отходит в сторону, чувствуя слабость в коленках. Её будто тянет к земле, мышцы сводит судорогой, а боль в висках становится пульсирующей, напоминая о себе с каждой минутой. Гермионе кажется, что ныняшняя реальность вновь взваливается на её слабые плечи, желая разрушить тот хрупкий мир, который находился в её душе, за задворками лекарственных препаратов. Вот она — грязная правда и тёмная натура Св.Мунго. Здесь не совсем лечили, скорее, разрушали ещё больше. Она отходит к столику, где разложили детский пластилин, наверняка привезенный из 《Магловской Англии》в надежде, что это сможет помочь особо буйным, которые только вышли из закрытого пространства.       Гермиона выбирает синий кусочек, разогревая пальчиками, чтобы в дальнейшем слепить какую-то фигурку. Он сначала не поддаётся, но жар ладоней велик — пластилин сминается, скатывается, преобразуется в нечто новое. Вчера она лепила льва, а позавчера — обезьянку. Сегодня Грейнджер хочется слепить голубку. Она начинает формировать голову, а затем туловище. Это действует на неё как релакс, успокаивая нервы, затрагивая струны души, давая повод снова научиться мечтать. В палатах тоскливо и слишком тяжело находиться — стены давят на голову, а ведь Гермиона так боится маленьких комнат.       Раздаётся безумный смех со стороны двери: старушка начинает хохотать, засовывая пальцы в рот и растягивая губы в жуткое подобие усмешки. Грейнджер вздрагивает, когда женщина сначала кружится вокруг оси, а потом разбегается и с силой ударяется головой о дверной косяк. В комнату тут же забегают колдомедики, подхватывая брыкающуюся старуху под руки, которая яростно сопротивлялась и даже укусила одного из мужчин за руку. — Вы все сдохните! Все до единого! — орёт она, а её крик слышен даже тогда, когда старушку уводят в палату успокоения.       Невольно, коленка начинает трястись под столом: перед глазами всплывает фрагмент воспоминания о войне, о Беллатрисе, что поломала её жизнь. Гермиона ощущает, как дыхание в груди спёрло, в ушах стоит звон, который не прекращается ни на минуту. Девушка с силой сжимает фигуру в руках, превращая голубку в большой грязный сгусток. Тошнота накатывает на неё, а желчь вновь ощущается в области гортани. Она встаёт из-за стола и на несгибающихся ногах плетётся в сторону палаты, чтобы наконец прилечь в кровать. В голове множество мыслей, которые путаются в общий клубок, не давая ей возможности сконцентрироваться на чём-то одном.       Неожиданно, в коридоре раздаётся отборный мат, который действовует на неё, как отрезвляющее ведро с ледяной водой. Санитары ведут брыкающегося парня, который вырывается из их пут. Грейнджер даже посочувствовала бедняге: кто сюда приходил, больше никогда не видел свободы. Гермиона поднимает взгляд на колдомедиков и сталкивается со злым взглядом шоколадных глаз. — Грейнджер?!       Она видит знакомое лицо и земля уходит из-под ног, вьющиеся локоны врезаются в память, оставляя за собой толику грусти и отчаяние, которое передаётся на глубоком ментальном уровне.       Гермиона видит Теодора Нотта, который оборачивается ей вслед, сталкиваясь глазами. В его — читается ненависть, в её — принятие.