Уныние

Прочтешь ли ты слова любви немой? Услышишь ли глазами голос мой? (сонет 23)

***

Он не ощущает ненависти. Под сосновым древом пропой мелодию стенания и заглуши на секунду пустоту в груди, порви глотку нежную в предвкушении предсмертной агонии да ногтями острыми срывай маску бесконечной злобы с его лица, мерзотным лязгом ветрено-легкой катаны позволь коже исповедью грешника сойти с фарфором обшитого и шелком благословленного тела. Игра с немилостивым ветром приведет тебя к гибели и оставит бесчисленное множество сию секунду тянущихся ран, ты же допусти невинный вздор и ножкой нежной, ножкой металлической припади на его шею поцелуем хрупким и равным образом разреши не его злобе, а его скуке упорхнуть бабочкой в существующее ничего, да запомни: вбей в голову иглами на коже плетеных ран его истинное и самое сокровенное, однако клыками белоснежными впейся в язык, обрушь прикосновения его катаны в фарфор своего тела, допусти движениям грубым сломать то, что скрывается под шелком мягким, но не смей выдавать секрет познания жестом эфемерным, ибо сокровенное его улетучится, как только он узнает, что скрывается на дне им увы, цвета неразлечаемых, серым затуманившихся глаз. "Убей свою гордость, Санеми. Убей её и соизволи мне спасти тебя, соизволи подарить свою любовь, как жертву" Дрогни на кончиках пальцев его отрешенным избытком скулёжа сердечного, да заблуждением противным заставь себя поверить, что испытывает ненависть при виде копны демонических волос, через ему принадлежащий ветер сочащихся, но смотря на мир, утопленный в серой пелене печали, соври себе и сделай ошибку–ты не утопаешь в глубине серостью собственной болезни объятых глаз, не волнуешься и не трепещешь пред нею листом сосновым, изнутри сгорая в Геенне прикоснуться не грубостью клинка и рук, а губами, подобно ласковому майскому ветру к изгибу шеи, к выпирающим точёным ключицам, к смоляным волосам– и даёшь ей карать тебя за ошибку той самой ножкой, ломающей кости и выбивающей воздух из лёгких, но не тебе. Ты не чувствуешь окончательно ни черта кроме сердцебиения: ненависть более не изводит сердце, червоточина грубости отпускает замшелыми лозами тело и более ты не имеешь права обращаться с ней грубо, при виде на усеянное ровно как и твоей печалью, ранее не замечаемые им, и капельки слёз её с глаз льются жемчужными лунами с милого личика, когда она делает удар под этой самой берёзой, она не хочет убивать тебя. На искрах его клинка, на капельках её крови, на поле боя Санеми и Незуко под аккомпанемент звуков состоящих лишь из рычаний и криков, он улавливает с остервенелым шоком и радостью её намерения и впервые за количество времени, проведенной в компании её брата и её друзей, она раскусила тяготения его души сразу, как взглянула на глаза Столпа своими, неизвестно какими, для него всегда серыми, поскольку для Санеми не существует иного цвета, как серый. Она поняла его. И где-то там, на затворках и разума, и души, у Санеми ломался все это время бьющего сквозь ребра уныние, разбиваясь на мельчайшие осколки сравнимые с крупицами песка, начав таять в самом важном органе его тела и освободив место для нового, для него, воспринимаемого уже обычным, как сама Незуко, как факт того, что она работает на истребителей будучи демоном, как всё это время сражалась с Санеми лишь ради него, чтобы заставить открыться и отречься от уныния, вечного своего спутника и чтобы показать всем своим видом: Он ей нужен. Как факт того, что она любит его. Как факт того, что он и не против. Ведь будь он против, он бы рассёк грудь её мечом, руками своими не побрезговал исполосать миловидное лицо до крови, клинком своим обрушил голову и порезал шёлк волос, позволив первому покатиться по земле под сосной мячом, а второму опуститься рядом и быть испепеленным осознанием смерти, но вместо этого, Санеми резко бросает катану и рвётся к сбитому столку, до этого момента стоявшей перед ним Незуко, уже принявшей смерть и ждущей её именно от рук возлюбленного, да догорает его безусловно окоченевшее терпение на сумерках предзакатных и молит Санеми их обрушится на его голову поскорее, когда он вдоволь губами оставляет красные следы украшения на изгибах шеи, когда целует яростно и пьёт с дьявольским наслаждением её губы, что дорогим вином дурманили разум и обнимает крепко-накрепко, вдыхая запах битвы с цветами. Незуко не сопротивляется. На глубине горизонта пепел смахивает закат с поля битвы и он видит мимолетной искрой красоту розовых глаз, чей обладатель отныне доверяет жизнь свою, любовь свою и верность свою ему.