e i π + 1 = 0

«Мне не нужно было много слов для того, чтобы любить тебя. Молчи я или же, напротив, отрицай это всю жизнь, знаю, что… Всё равно бы ничего не изменилось».

      Маленькая комната с тусклым светом, а над головой вместо люстры — висящая из потолка шнуровка, некогда бывшая лампой. Вырвали с корнем, прямо как мысли о светлом будущем.

«Ощущать что-то по твоей вине стало так же просто, как дышать — рефлекторно».

      Парень толкает стол ногой, почти что ломая его, пока сам забирается на оставшуюся в центре комнаты шаткую табуретку, по вине которой частенько вгоняет под кожу занозы.

«Это не мой выбор и не моя воля. То, что кто-то сможет назвать проклятьем, а кто-то благословением, стало моей повседневной реальностью».

      Родинки на бледных запястьях прячутся под клетчатую кофту, пока ладони тянутся в разные стороны.

«И неважно, хотел бы я избавиться от этого, ненавидя всем сердцем, либо же мечтал сохранить на подкорке сознания, как что-то хрупкое и бесценное…»

      Парень запрокидывает голову, расставляя руки в стороны, будто вот-вот взлетит. Только вот… Людям летать не дано.

«Весь ты, каждый твой атом, всё, что можно окрестить тобой, — неотвратимая часть меня. Ты у меня под кожей. Я состою из чувств к тебе. Самых разных: отвратительных и прекрасных».

      Иногда, мучаясь от подобных парадоксов, которые впоследствии превращаются в бессонницу-мигрени-вечнуюдепрессию, потому что мозг пытается найти выход… Хочется хотя бы просто остановить всё это. Пусть даже не выйти из игры победителем — добиться её прекращения.       Об этом, простом человеческом, и мечтает Чонвон.

«И даже сейчас, в момент, когда я больше всего на свете тебя ненавижу…»

      Он прикрывает глаза, запрокидывая голову назад и заставляя пятки перевесить. Будет забавно разбиться насмерть, упав с такой ничтожной высоты.

«В глубине души лишь мечтаю о том, что придёшь и спасёшь меня именно ты».

— Чонвон! — все звуки притупляются, они просто мимо. Но даже когда зрение, слух, обоняние и интуиция переходят в спящий режим, умение ощущать кожей перекрыть Чонвон не в силах.

***

Весна 2020 года. Им шестнадцать и восемнадцать.

      Чонвон любил математику. С самого детства он заметил важную закономерность: в цифрах отражается суть нашего существования.       Сначала их интересует, сколько баллов ты получил на уроке, тесте, экзамене; потом — как сильно ты успел вырасти: сколько в тебе сантиметров и сколько килограммов красоты, достаточно ли их для того, чтобы называться мужчиной; с возрастом им становится важно то, сколько тебе лет и сколько ты зарабатываешь; сколько у тебя было половых партнёров, сколько было влюблённостей, сколько стоит твоя жизнь для страхового полиса и ещё много из той же оперы.       Маленький Чонвон с самого детства так привык к вопросам, начинающимся со «сколько», что перестал как-либо реагировать на них. Это была данность, но из всех возможных вопрос про цифры, Яну понравился один единственный: — Сколько порций рамёна ты можешь съесть за один раз? — смотрит на него восемнадцатилетний Чонсон с округлёнными глазами и сильно сжатыми в круг губами: будто скрывает, что голоден. — Ну… Я еле-еле доедаю один, — прикидывает младший, сильно хмурясь. — Значит с голода не умру, — почти что радостно заключает парень, — разделим не пополам, а один к трём, договорились? Я обычно съедаю пять пачек.       Они планируют побег, а вместе с ним и план дальнейшей жизни вдвоём. Денег, которые накопил Чонвон и каким-то образом раздобыл Чонсон, — ни много ни мало а едва ли хватит на месячную аренду и пару пачек самой дешевой заварной лапши.       Чонвон любил цифры, и, наверное, именно поэтому отлично запоминал каждую из них. Отлично помнил дни рождения, даты каких-либо важных событий. Может быть, именно поэтому и запомнил день их первой встречи. Это было…

13 февраля 2015 года, им одиннадцать и неполные тринадцать; уже смеркалось.

      Руки превращались в лёд, касаясь замерзшего металла. Огромная ограда не была проблемой для одиннадцатилетнего парня, который мечтал просто скрыться от этого мира.       Но погодные условия и лёгкая куртка не позволили бы ему уйти далеко. Всего-то в соседний двор, где в центре находилось маленькое строение меж гигантских серых многоэтажек.       Детский дом.       Отец всегда грозился, что отдаст его туда, если Чонвон не будет послушным. Но терпеть побои и словесные издевательства именно сегодня показалось хуже, чем пополнить ряды беспризорников. И в этом возрасте Ян не придумал ничего лучше, чем незамеченным пробраться в здание и переночевать там: только бы не в кругу разъярённой семьи, которая обращается с ним хуже, чем с собакой на привязи. — Ты кто? — слышится над ухом, и Ян почти что валится с ног от неожиданности. — И что ты тут делаешь?!       Но в темноте не видит ничего, кроме блеска двух глубоких глаз и лохматой чёлки. Нотки в голосе выдают раздражённость, но она отчего-то смешана и с какой-то другой эмоцией.       Чонвон часто проходил мимо ограды и видел, что в этой комнате никого ночью нет. Конечно — это же игровая! А ночью все жители детдома должны спать. — А ты почему тут? — задаёт встречный вопрос Чонвон, возмущаясь. — Здесь же никого нет в это время! — И это мне говорит тот, кто пролез через окно?       Чонвон даже в полумраке может разобрать то, как одна из линий тёмных бровей тянется вверх, выдавая сомнение. Этого парня не обманешь, да и он, судя по местами ломающемуся голосу, чуть старше самого Яна. Лет тринадцать-четырнадцать. — Тебя тоже наказали? — Нет… — опускает голову Чонвон, прикусывая губы. — Воспитатель закрыла меня здесь, потому что я дал ей отпор, — вздыхает незнакомец и плюхается прямо на пол возле Чонвона. Но только потому, что за их спинами она — святая батарея. — Но знаешь, так даже лучше. Не каждый день удаётся заполучить личное пространство вроде этого. — Я тоже здесь, потому что хотел побыть один. Но в итоге встретил тебя… Очень жаль. — Взаимно, — кривится старший. — Раз так уже получилось, то не рыпайся лишний раз.       Проходит где-то минута молчания, больше напоминающая Чонвону час, а ему жутко не нравится, когда в ощущении цифр есть какие-то неточности. Он в этой жизни хорош только в математике. А потому задаёт стандартный вопрос: — Сколько тебе лет? — Весной тринадцать.       Но встречного так и не получает. — Меня кстати зовут Чонвон. — Ты издеваешься, что ли? — резко поворачивается к нему Пак. — Нет, а что такого-то? — недоумевает Ян. — Или ты настолько нуждаешься в личном пространстве, что и познакомиться с сидящим плечом к плечу против? — Думаешь, это смешно? И если ты изменишь только одну букву в моём имени — я уссусь от смеха? Откуда ты вообще его знаешь?       Чонвона замыкает на пару секунд, как сломанный механизм. Пока старший не возвращает его в движение своим: — Чонсон. Пак Чонсон. Это моё имя. Может ты ещё скажешь, что у тебя и фамилия такая же?

Июль 2016 года. Им двенадцать и четырнадцать.

— Может, я могу принести тебе что-нибудь, кроме булок?       Чонсон резко качает головой. — Что-нибудь другое? Я бы мог купить для тебя.       Они разговаривали через решётку почти всю ночь напролёт. Честно сказать, каждый раз, когда Ян что-то предлагал, Сон чувствовал себя неуютно: не хотелось просить и казаться жалким. Но раз Чонвон настоял… — На самом деле, есть кое-что, что мне нужно… — Да? — Сигареты.       Чонвон купил с помощью старшеклассников и таки передал Чонсону. И весь день жалел, что это сделал, потому что никак не мог понять: то, что он сделал — это хорошо или плохо?

Март 2017 года. Им тринадцать и неполные пятнадцать.

      Чонвон начал приходить каждый день, и всё так же — по ночам. Боялся оказаться замеченным надзирателями детдома или собственными родителями, которые точно бы забили тревогу, узнав, что его нет. Но ночью никто никого не проверял. Отец-бизнесмен работал ночами напролёт, а домохозяйка-мать была занята просмотром ситкомов.       Чонсон всё чаще получал от воспитателя, за что та закрывала его в одной и той же игровой комнате. Разумеется — он делал это специально, чтобы никто не мешал ему видеть Чонвона. Он открывал ему решетку, помогал залезать в комнату, держа за руки, воровал пледы других групп, чтобы греться у батареи вместе с Воном под тёплым покрывалом. — А как ты сюда попал? — Чонвон укрылся пледом, ощущая тепло Чонсона, который сидел прямо за ним.       Спина касалась груди Пака, и вместе им удавалось почувствовать весну в марте, который больше напоминал собой начало января. — У меня изначально никого не было. Я здесь уже, наверное, всю жизнь. — А твои родители? Ты… Их помнишь? — Нет, совершенно не помню. — Наверное, это прозвучит странно и глупо, но я бы тоже хотел так. — Как? — Не знать, кто те люди, которые зовут себя моими родителями.       Чонсон всю жизнь мечтал о семье, поэтому кого-то вроде него подобное высказывание от человека, у которого она была, могло бы разозлить.       Тем не менее, он не единожды видел на открытых участках кожи Чонвона багрово-фиалковые отметины, синяки с кровоподтеками и всевозможные царапины. Поэтому не мог сказать ему что-то из разряда: у тебя они хотя бы есть. — Я понимаю, Чон, — тихо говорит Чонсон. — Здесь есть дети, у которых жива вся семья. Но она либо от них отказалась, либо была лишена родительских прав. Это заставляет меня понимать, что родители — не хороши только потому, что родили тебя. Не хороши только потому, что они существуют. Каждому нужен тот, кто хорошо относился бы и душой всегда был рядом. — Да… Поэтому я тоже хотел, чтобы у меня была хорошая семья в будущем… — Я бы мог стать твоей, если хочешь, — говорит Чонсон тихо-тихо, возле самого уха Чонвона. — Если ты не найдёшь другую. — Правда?.. — Ну, ты мне уже и так как жена. Таскаешь еду и проводишь ночи напролёт вместе со мной, — тихий хриплый смех, а у Чонвона мурашки по коже.       За это время ломающийся голос Сона сильно возмужал: стал таким низким и глубоким. — Да ну тебя! — стучит он кулачком по плечу, пытаясь обернуться и посмотреть на своего старшего грозно, но не может по причине: крепко сжат в объятиях со спины. — Я тебя стукну, подожди у меня!

21 апреля 2017 года. Им тринадцать и пятнадцать.

      «Препятствовать чужой свободе воли — вот, что плохо», — подумал Чонвон и больше не грыз себя раздумьями про то, что однажды подсадил своего хёна на курение. Чонсон всё равно бы сделал это через кого-то другого, если бы хотел. — Я хотел попробовать кое-что с одним человеком, но сначала мне нужно потренироваться, — всматривается в реакцию Чонвона старший и трясёт пачкой сигарет. — Пойдёшь… Со мной? Но я не настаиваю. — Хо-хорошо.       Чонсон улыбается и тянет Чона в направлении туалетных кабинок. Детям запрещено покидать свои комнаты во время тихого часа, а воспитатели следят за другим входом, поэтому их, тихо пробирающихся по коридору, у самой стены вряд ли кто заметит.       Дверь прикрывается, негромко щёлкая замком, и Чонсон становится на выступающую плитку, чтобы открыть форточку.       Чонвон смотрит, затаив дыхание, и совсем не уверен: это в предвкушении дыма, что заместит собой кислород, или от того, что Чонсон выглядит таким взрослым и невероятно горячим, когда обхватывает сигарету губами вот так?.. Когда чуть прикусывает её, щёлкает зажигалкой, закрывая крупными ладонями маленький огонёк. Даже его свет так красиво падает на чонсоновское лицо… Он делает несколько глубоких затяжек. Вдох и выдох. Дым кружит голову Чонвона.       И он же не позволяет среагировать вовремя. Чонсон протягивает Вону сигарету и снова зажигает огонёк. Глаза вниз на сорок пять градусов, та самая тёплая ладонь тянется к шее младшего, и, чуть обхватывая, тянет Чонвона ближе к себе. Сигарета к сигарете, и Пак поджигает огоньком своей вторую.       Чонвон делает вдох и тут же закашливается. — Слишком крепкая? — Мгм… — кивает покрасневший Ян, не в силах продолжать.       Чонсон роняет и тушит окурок ногой, а затем, делая очередную затяжку: — Я попробую по-другому?       После лёгкого кивка касается губ Чонвона, вдыхая в него дым. Чонвону безумно хочется кашлять, но ещё сильнее хочется ответить на поцелуй. Так на лёгких оседает не только дым, но и первое их общее воспоминание. Воспоминание большее, чем просто как для друзей.       В этот день Чонвон чётко понимает — он не любит сигареты. Но, кажется… Любит Чонсона.

Июнь 2018 года. Им четырнадцать и шестнадцать.

— Он снова сделал это с тобой? — кулаки Чонсона сжимаются до посинения, а сжатая челюсть скрипит от злости.       И так каждый раз, когда он видит побои на теле Чонвона. — Хочешь, я приду и убью его? — спрашивает он. — Хён, всё нормально… Я же снова ушёл от него. Пока я с тобой, я в безопасности. Видишь? — улыбается Чонвон, гладя старшего по щеке. — Меня никто не тронет. — Я знаю, но… — опускает голову Сон, — что будет, когда ты снова туда вернёшься? Он продолжит, и ты это прекрасно знаешь.       Чонвон придерживает за подбородок, будто просит взглянуть ему в глаза снова. — Если будет совсем страшно, я убегу. — Куда? Тебе и деться-то некуда, Чон… — Ну… — недолго думает Чонвон. — Я думаю, что к тебе.       Я снова убегу к тебе.       Собственный отец рано или поздно не оставит на Чонвоне чистого места — одни синяки и шрамы. А может быть не оставит на земле и самого Яна. Мужчина с самого рождения сына мечтает о том, чтобы тот лучше всех учился, потому что, по его словам: семья престижна только в том случае, когда в ней успешны все. Мама с юридическим образованием, сам отец — бизнесмен, а Чонвон… Хорош только в математике. В последнее время, правда, ещё и в поцелуях, но этого отцу лучше не знать…       Последней каплей становится то, что мужчина во время очередного приступа агрессии использовал клюшку для гольфа. Чонсон хотел бы сделать с ним то же самое или даже что похуже. Его Чонвон не заслужил такого отношения.       Поэтому Чонсон сцеловывает боль с бледных запястий Чонвона, терпеливо протирает раны обезболивающим, что всегда валом в их аптечке: детдомовские часто дерутся, по несколько раз на дню, поэтому медикаментов всегда завозят много. Наклоняется ближе, замазывая царапину на шее, и осторожно дует на неё. Гусиная кожа мгновенно захватывает все участки тела: Чонвон вздрагивает. — Больно? — Н-нет… — врёт Чонвон, хотя лишь для того, чтобы Сон не останавливался. — Если у тебя в голове сейчас какие-то грязные мысли, — хмыкает старший, — то лучше бы тебе от них поскорее избавиться. Я не стану тебя трогать, когда ты в таком состоянии. Тебе даже самому двигаться надо с осторожностью. — Ладно… — робко улыбается Чонвон, потому что его подловили. Но, признаться, было бы странно ничего не испытывать, когда ты наполовину голый и к тебе с нежностью и заботой прикасается парень твоей мечты. — Чонвон… — снова переходит на шёпот Пак. — Да?..       Он смотрит прямо в глаза, на секунду перестав обрабатывать ранки: — Я хочу тебя защитить.       В животе что-то скребётся, пытаясь вырваться. Плевать, даже если придётся обозвать это банально — бабочками. Чонвон скоро взлетит сам, забыв обо всей той боли, что причинили ему другие, и думая лишь о том успокоении, что дарит ему своим присутствием Чонсон. — Хочу защитить, но пока не могу. — Всё в порядке, хён. Я уже и так счастлив благодаря тебе. — Я знаю, что не смогу дать тебе многого. Но давай сбежим? Вместе.       Чонвон смотрит молча. Он не думает, что здесь должно быть что-то из разряда «да» и «нет», потому что на подкорке у него уже прописано: с Чонсоном хоть на край света.       Чонсон крепко обнимает, гладя по голове. И в этих объятьях младший находит свой рай. Они клянутся на мизинцах, что их связь будет вечной — как у кровной семьи. И что ничего и никогда её не прервёт.

Весна 2020 года. Им шестнадцать и восемнадцать.

      Чонсон вообще вопросов про цифры никогда не задавал, и вопрос про рамён был первым с ними связанным. Ему не было интересно, сколько лет Яну, пока тот не рассказал сам. Ему не было важно, насколько он богат. Не интересовало, какой у него рост, ведь сам Чонсон всё равно был выше на полголовы. — Конечно, ты ведь больше меня. Тебе нужно есть много… — соглашается Вон и хлопает старшего по плечу. Встречный взгляд и лёгкая улыбка каждый раз становятся точкой невозврата перед тем, как шагнуть в неизвестное. После такого их решения весь город заполняют баннеры с надписью: «Ян Чонвон, шестнадцать лет, ученик средней школы. Волосы тёмные, рост приблизительно 177-178 сантиметров. Пропал 23 апреля 2020 года. Если увидите, звонить по номеру 010-хххх-хххх.»       Они поселяются в квартире, которая достаётся Чонсону от государственной программы для сирот — он получает её в честь выпуска и совершеннолетия. Парочка Чонов живёт, как настоящая семья, почти что не задумываясь над тем, что будет с ними в будущем.       Они гуляют под облачным ночным небом, где не видно звёзд, зато видно огромную Луну. Обустраивают свой дом, встречают рассветы и закаты. Чонвон учится готовить, когда ждёт Чонсона с работы: тот пока не смог найти хорошую, но ведь всё ещё впереди. Они счастливы вместе, Пак больше не одинок среди толпы, а чонвоновские синяки постепенно заживают. Большие и мелкие раны — все затягиваются, но…       В мире, где не бывает вечного лета — не может быть вечной любви.

***

Весна 2036 года. Ему тридцать два.

— Вы пришли сюда по направлению М12? — уточняет мужчина в белом халате.       Чонвон рассматривает белые обои, такого же цвета пол и даже компьютер врача-психиатра, и делает короткий кивок: — Да. — В наше время моногамия признана как болезнь, — мужчина снимает очки. — Вы, наверное, уже знаете, что перед процедурой, которую вы собрались пройти, необходимо присутствовать минимум на трёх собеседованиях. Расслабьтесь и считайте, что говорите с близким другом. Расскажите мне всё, как есть, и не переживайте: ни одно слово и ни одна тайна не покинут стены этой комнаты. — Я получил диагноз М12 уже в третий раз. — Тяжёлый случай, — грустно улыбается мужчина. — Раньше однолюбов не считали больными, но в наше время это лечится лишь направлением, которое вы выбрали. Поэтому думаю, я смогу помочь вам получить окончательное разрешение.       За годы развития медицины людям удалось разработать аппарат, который стирает память выборочно. Если какие-то воспоминания связаны с вещью или человеком — можно навсегда удалить из головы именно их. Чонвон собирается пойти на такой шаг, потому что устал от роковой повторяемости. Сложность лишь в том, что далеко не каждый может получить одобрение на применение «ластика». Нужно пройти множество процедур и объяснить причину, по которой вам нужно стереть память. — Какой он был? — Хороший, — лаконично отвечает Чонвон. — Он никогда не обижал меня. Ни разу не поднимал руку и ни разу не сказал ничего плохого, мы почти не ссорились, когда были вместе. Тот единственный раз, когда он сделал мне больно — это было сделано молчанием. — Вот как… — Поэтому я не могу рисовать его в своей голове подонком или же ненавидеть его. Мозг слишком быстро вычисляет самообман… — А почему вы расстались? — Я… Не знаю.

Декабрь 2021 года. Им семнадцать и девятнадцать.

      Чонвон любит математику и хорошо запоминает всё, что связано с цифрами. И этот день он тоже хорошо запомнил.       Последний перед Новым годом. Снежинки хлопьями путались в его тёмных волосах, а слёзы на морозе превращались в сосульки, пока тёплый красный шарф, заботливо обмотанный вокруг шеи самим Чонсоном…       Лучше бы он стал петлей, в которой можно было бы задушиться. — Чонвон… Прости… — он даже не смотрит в глаза. — Скажи, ты… — а Чонвон в шаге от того, чтобы безумно унизиться, но гордость берёт за горло и душит изо всех сил, не позволяя упасть заплаканным лицом даже в сугроб. — Ты хоть раз, хотя бы немного… Любил меня?

Сейчас.

— Мы сбежали вместе. Но даже после побега наступает пора, когда приходит время возвращаться. По его мнению она наступила меньше чем через год. Я узнал, что он сдал меня моим же родителям. Нашёл листовку о моей пропаже и позвонил матери. До сих пор не знаю, зачем он это сделал тогда…       По Чонвону видно, что ему трудно говорить об этом даже по прошествии продолжительного времени. — Прошло уже порядка пятнадцати лет, а вам до сих пор больно? — И эта боль не утихает. Было бы лучше, поплачь и пострадай я тогда и больше никогда его не встречай. Но… Словно проклятые, мы сталкивались раз в пять лет. Снова и снова.       Этого времени было слишком мало, чтобы забыть, но достаточно, чтобы захотеть стать свободным от подобного груза. — Что происходило, когда вы пересекались в дальнейшем? — Мы… Говорили. Много и долго. — А чем вы ещё занимались?       Ян хмыкает, будто пиная на самого себя. — Сексом, — а после недолгой паузы: — Не знаю почему, но… Каждый раз, когда мы попадали в поле зрения друг друга, оба просто слетали с катушек. С кем бы мы ни состояли в отношениях, какие бы мечты ни имели, вот так случайно встречая друга каждый раз… — Вы оба изменяли своим партнерам друг с другом? — Да… — опускает глаза в пол Чонвон.       Он не гордился этим. Курить плохо. И изменять тоже плохо. Но, тем не менее, они оба это делали. Друг с другом и из-за друг друга. — Для меня, с кем бы ни был Чонсон, он всё ещё только мой. И если я продолжу на него натыкаться — ничего не изменится. Поэтому мне безумно нужно… Забыть о нём. Я тоже хочу быть счастлив, понимаете? — А вы никак не можете снова быть вместе?

Раньше.

— Не могу поверить, что однажды «мы» станем — отдельными «ты» и «я». Не могу признать, что однажды у тебя будет жена и может быть даже дети, — пыхтит Чонвон, обнимая собственные колени руками, пока сидит на кухне, напротив Чонсона.       Старшему скоро на работу, а вот Яну, судя по всему, просто приснился плохой сон. — Что? — смеётся Чонсон, почти что выплёвывая все хлопья на Чонвона. — Такого быть не может. Какая жена? Какие дети? Моя жена прямо сейчас сидит передо мной и несёт несусветный бред, — смеясь, выкрикивает он и налетает на младшего, чтобы защекотать того до смерти.       И Чонвон счастлив такому ответу. Пусть в глубине души ему и неспокойно… «Не могу принять то, что вся наша любовь сейчас может обернуться ничем в итоге», — про себя думает Чонвон. А затем успокаивается от мысли, что в таком случае мир будет слишком бессмысленным.       А мир просто не может быть таким.

Сейчас.

      Горькая улыбка Чонвона с потрохами выдаёт то, что будет сказано следующим. — Я может и хотел бы, но… Он женат. — То есть я правильно понимаю: вы спали вместе и после того, как он вступил в брак?       Чонвон коротко кивает. — Сначала я был обезоружен тем, что он сделал всё вопреки сказанному много лет назад. Хоть мы и были детьми, те слова не казались придуманной ложью. Но… Общественное мнение было вбито в мой мозг гвоздями: женатый человек становится недоступным. Но мы встретились снова, и всё повторилось.       Чонвон ненавидел жену Чонсона и мечтал, чтобы она просто исчезла с лица земли. Было безумно трудно корчить радостную гримасу за семейным ужином, на который его пригласил старший. И так же противно было от самого себя, когда он просыпался рядом с Чонсоном, который уже давно был не его. — Знаете, я, как бы долго ни думал, не могу назвать это похотью. Мне просто спокойно, когда я рядом с ним. Я совершенно ничего не чувствую к другим и никого, кроме него, не хочу. — У вас и правда последняя стадия моногамии, — кивает доктор. — Прости, я больше не могу так, сказал я ему и пропал с радаров. Надеюсь, что больше такого не повторится.       Забавно, что даже такие успешные и великие люди, как известный математик Ян Чонвон, страдают от подобных земных проблем. И всё же, все мы правда — всего лишь люди. — Что заставило вас так серьёзно поменять взгляд на ситуацию? — продолжает развивать тему доктор перед тем, как принять остаточное решение: выдавать разрешение на использование «ластика» или нет. — Его жена оказалась хорошим человеком… И мне стало стыдно оттого, что я так сильно ненавидел её просто за штамп в паспорте. К тому же, я знаю, что Чонсон её совсем не любит. — Правда? А кого он тогда любит? — зачем-то спрашивает врач. — Я думаю, что Чонсон вообще никого не любит. — Но что он ответил вам много лет назад, когда вы спросили напрямую?       Чонсон делает глубокий вздох и почти что выплёвывает бесформенное и бесчувственное: — Да, я любил тебя.

***

      «Может быть мы снова и снова встречались потому, что я не переставал надеяться? И эта надежда, словно путеводитель, вновь и вновь выводила меня на тебя.       Быть может, ты не переставал чувствовать то же? Такие вещи не работают только в одну сторону. И у тебя всегда был выбор ко мне не идти. Но, как и я в прошлом, ты тоже…

Сбегал не от меня, а ко мне».

      Из забытого всеми приютского мальчика Пак Чонсона вырос сильный и влиятельный Пак Джей. Успел поучиться заграницей, сменить несколько компаний и сделать взлёт по карьерной лестнице, подобно ракете. И прямо сейчас, в новом обличии, он рассматривал белые скатерти, украшения на стенах, шикарные столы, заставленные дорогой едой.       И видел алтарь. Такой огромный, сияющий, дорожку, ведущую к нему. Совсем скоро по ней пройдёт и сам Чонвон…       Чонсон удивился тому, что вообще получил приглашение, ведь был уверен в том, что Ян не захочет его больше видеть. Потому что они теперь в разных мирах. Джей тоже полюбил цифры, но не так, как их любил Чонвон. Пак был не из тех, кто использует числа для того, чтобы решать головоломки и сложные теоремы. Он любил цифры, когда считал свои деньги, и это было простительно для любого, кто заработал их собственными потом и кровью.       Периодичность, скачущая от опять к снова — и совсем разные, сегодня тоже они встретились. На этот раз на свадьбе самого Чонвона. — Приятно познакомиться, — широко улыбается Джей, пока жмёт руку будущему мужу Чонвона. Сам младший наверняка готовится в специально отведённой комнате.       Чонсон с будущим женихом Чонвона совсем не похожи: будто Ян намеренно искал полную противоположность Пака. — Взаимно. Я наслышан о вас. Вы ведь давний друг. Друг детства Вон-и, если я не ошибаюсь, да? — Можно и так сказать, — глаза блестят, умалчивая самое главное, чтобы никого не смущать. — А вы не подскажете, где сейчас Чонвон? Наверняка волнуется, хочу поговорить с ним, чтобы успокоить. — Да, конечно, вы можете пройти в ту комнату…       Пока Джей шагает по коридорам, полные людей, его ноги становятся ватными. Тяжелеют с каждым шагом. Если этот раз и правда окажется последним — им следует попрощаться по-правильному.       Короткий стук, скрип открывающейся двери, и снова невидимая вспышка, рассекающая воздух: их взгляды сталкиваются. — Привет, — осторожно здоровается Пак первым. — Здравствуйте, — зачем-то кланяется Чонвон, здороваясь в более официальном стиле.       Костюм на нём сидит так красиво, волосы уложены, как у феи, знакомые густые брови — он с каждым днём только прекраснее; в глазах Чонсона никогда не переставал таким быть. Но следующее им сказанное заставляет выпасть из реального времени: — А вы, наверное, друг со стороны моего жениха, верно? — улыбается Ян самой чистой и невинной улыбкой.       А Чонсон молча утыкается взглядом в галстук. — Недавно я сделал процедуру, которая подчищает память, так что даже если мы встречались прежде, скорее всего, я не помню ничего о вас.       Целый мир рушится прямо… Сейчас? Ведь если нет их общих воспоминаний — нет и того Чонвона, что столько лет знал Чонсон? Может быть это и правда конец? На этот раз уже наверняка… — Мы можем ненадолго отлучиться? — бросает в воздух Пак и, хватая хрупкого парня за запястье, тащит в подсобку. — Куда вы?.. Подождите!       Дверь хлопает, щёлкая замком изнутри. Чонсон выдыхает горячий воздух из лёгких, опираясь на стену. Этого просто не может быть… Пусть делает, что хочет, Чонсон всё поймёт и волю Вона не нарушит, но чтобы забыть… Их… Всё то, что было… — Чонвон, ты ведь… Всё помнишь? — Так значит, мы были знакомы прежде? — в глазах чистая невинность и незнание. Но Чонсон так легко не поведётся. — Чонвон… — он кладёт руки на плечи младшего, — я понял… Понял. Я просто скажу то, что не смог прежде, и навсегда уйду из твоей жизни. Обещаю. Только прошу, не поступай так со мной. Не нужно вот так… — он легонько сжимает кончики пальцев на ключицах. — Не понимаю, о чём вы…       Младший всегда был хорош в изображении эмоций. Актёрская игра сотого уровня: даже на семейном ужине он держался так, будто только дружил с Паком ранее. Так что мешало ему решиться на такую ложь сейчас? Но Чонсон чувствует всё, словно каждая мысль Чонвона — электромагнитные волны, а он сам — их проводник. И как вести себя с ними он тоже знает. — Тебе же было интересно, почему я тогда сказал, что любил тебя, да? — Чонсон едва ли сдерживается. Каждая мышца на его вечно спокойном лице напряжена, и Вон всё никак не поймёт, отчего: Сон так злится, что вот-вот выйдет из себя и разукрасит чьё-нибудь лицо, или же…       Вот-вот заплачет?       Желваки двигаются, зубы стискиваются, а желающие оказаться озвученными слова так и оседают ничтожно жалкими, непроговорёнными на дне лёгких. Хотелось бы выкашлять их все вместе с внутренними органами, потому что иначе болеть они не перестанут никогда. Но на деле Чонсон просто тонет в собственных чувствах и противоречиях. — Я знаю, что это неправильно, но… — Чонсон делает шаг навстречу.       Ожидает, что Чонвон будет пятиться до конца, но неожиданно младший замирает после одного шага назад — единственной провальной попытки сбежать от своей любви в тысячный раз. Ян почти что врезается ему в грудь, тормозя, но растерянно отвечает, сдаваясь с потрохами: — Не мог бы ты хотя бы сегодня договорить до конца? Я устал угадывать те части предложений, что ты никогда не заканчиваешь. — Чонвон, я не хотел рассказывать ничего лишнего. Это же… Твоя свадьба. Поэтому прости, если сегодня я тоже буду не прав, если снова совершу ошибку, но…       Их взгляды наконец встречаются. Словно вырисовывают линию, объединяющую неприкасаемое: воздух и воду. Им никогда не стать одним целым, но сосуществовать могут вечно. Именно на месте их пересечения и встречаются спустя годы те… Кому, возможно, не стоило бы знать друг друга вовсе. — Если ты… Хотя бы немного чувствуешь то же самое, что и я, то пожалуйста, — короткая пауза Чонсона и это выбивающее из колеи: — Закрой глаза.       Чонвону, что так долго ловил взгляд напротив, не по себе. Младший играет с чувствами Джея так же искусно, как это умеет делать он сам; Ян не ведётся, не смыкает веки сразу. Лишь чтобы посмотреть на то, как Чонсон прекращает дышать в ожидании ответной реакции на эти бесконечно долгие секунды.       Однако приходится послушаться и снова провалиться в темноту. Лишиться возможности видеть лицо, по которому тосковал, но воображение нарисует всё вместо двух пары карих. Чонвон, всё-таки закрывший глаза, уже к этому привык. Стоять во мраке, тишине и неизвестности, прямо как все эти годы. Всё для того, чтобы прямо сейчас, в день собственной свадьбы…       Позволить сорвать поцелуй тем губам, о которых мечтал всю жизнь и которые с такой же силой пытался забыть. Ощутить на своих устах родной привкус, но на этот раз — не во сне, а наяву.       Губы, хоть и нехотя, но отдаляются друг от друга, и именно в этот момент Чонвон понимает, каким одиноким и нелюбимым чувствовал себя без них. Без него. Во всей Вселенной нет кого-то другого, кто смог бы взять в свои руки сердце Чона. Кто смог бы заставить его биться даже вне грудной клетки. И целый мир сужается до одного имени, но на этот раз от осознания никуда не денешься, не сбежишь.       Они смотрят друг на друга растерянно, а Чонсон бы точно согласился с тем, что он — последний подонок. Но Чонвон сам не лучше: делает ровно три глубоких вдоха и выдоха прежде, чем привстать на носочки в попытке дотянуться до Сона. И коснуться его губ в ответ. «Не надо, пожалуйста, прошу, умоляю тебя… Прекрати…» — кричит обезумевший разум, собирая последние остатки того здравого, о чём предупреждали друзья, семья — всё общество. Пока Чонвон обвивает шею старшего, инстинктивно притягивая к себе ближе.       Чувства разгораются пламенем, как пропитанные бензином — такие порочные и неправильные, но с ними уже ничего не поделаешь. Нужно было убить их раньше, срубить ещё на корню. Сейчас же стало слишком поздно: как ни пытайся потушить, будет гореть только сильнее. И не веточкой, а целым материком леса.       Ладонь Чонсона гладит щёку младшего, стирает выступившую по краям ресниц влагу. Не отпуская Чонвона из своей цепкой хватки, Джей подталкивает его к столу, отрезая последние возможные пути отступления. Тогда долгий поцелуй почти что не приемлет кислорода в своём течении, но грудь всё же наполняется им в момент, когда… — М-м-м… — Чонвон срывается на тихий стон в шею Джею.       По спине Чонсона мурашки. Такой тихий, едва ли уловимый, тонкий голос — не как часть фантазий, а выраженные чувства самого Чонвона… Реального. Чонсону кажется, что он расплачется от счастья. Словно перенёсся на много лет назад, в их самые уютные и тёплые воспоминания.       «Хён».       Его колено между ног Чонвона, но не зашёл ли он слишком далеко с помолвленным парнем?       «Прости, но я не думаю, что когда-нибудь смогу признать тебя чьим-то ещё. Ты — только моя любовь, Ян Чонвон. Мы с тобой больны самой позорной болезнью, но нами же было дано обещание с гордостью её вынести. Поэтому я ни за что его не нарушу», — Чонсон молчит об этом глазами, а Чонвон, как и всегда, читает между строк своими, слезящимися.       Потому что думает то же самое.       Чонсон целует в очередной раз и, аккуратно подхватывая за бёдра, усаживает младшего на выступ. Тонкие разведённые ноги тут же пускают к себе ближе и притягивают вплотную, обвивая. — Мы не принадлежим друг другу, поэтому ты не обязан, — шепчет Чонсон хотя бы просто ради приличия. — Глупо обманывать себя же подобными словами, — вторит в поцелуй Чонвон.       От него ничего не останется, кроме разбитого сердца: это повторялось уже дюжину раз. Позволить случиться чёртовой дюжине — быть абсолютным кретином. Не зря гадалка сказала Чонсону много лет назад, что в прошлой жизни он был завоевателем, который оставлял за собой только руины. Новая жизнь наступила, а привычка-то осталась.       Только в этой после себя он оставит сломленного Чонвона; закономерно. «Не надо…» — хочется закричать, но Ян просто тает в ладонях, что ласкают скулы, уши, шею и обращаются с его телом со всей накопившейся за эти годы нежностью. Этим рукам не получается отказать.       Такое ощущение, что Чонсон просто не умеют применять свою внимательность и трепет ко всем, кто «не Ян Чонвон». И с кем бы ни спал, с кем бы ни жил… Искренность может отдать только ему одному. Поэтому, когда она накапливается, то непременно ищет выход, и снова находит только Чонвона.       Младший отвечает на каждый поцелуй и подаётся навстречу любому его движению. Джей стягивает с него свадебный смокинг осторожно, хотя в итоге сам Чонвон швыряет его в сторону. Оголяет острое плечо, тот же час награждая обжигающим остывшую кожу касанием.       «Пожалуйста, не надо». — Пожалуйста, не оставляй меня вот так…       «Я же больше не смогу забыть тебя… У меня не останется ни одного шанса».       «Влюбиться в кого-то вроде тебя… Это изначально была идея, обреченная на проигрыш».       Правда как раз-таки и заключается в том, что Ян преследует старшего, словно красная нить у них не на запястьях, а связывает сухожилия под кожей обоих. И натянув её до упора, пройдя ровно половину земного шара, словно физической силой йо-йо их резко и бесцеремонно притягивает друг к другу обратно. Оставляет новые синяки, сталкивая лбами до болезненного крика и даже желания умереть, лишь бы это закончилось.       Однажды пьяный Чонсон позвонил ему двадцать раз только ради того, чтобы сказать: я тебя не люблю. А затем вломился и в квартиру, но зачем — непонятно. Пришлось раздеть его и уложить спать. А после этого плакать в подушку навзрыд годами, спрашивая у Бога: почему Чонсон меня не любит? Спрашивая у Чонсона: почему ты не можешь меня полюбить? Но никогда не получая ответа.       Прямо сейчас Чонвон тоже хватается за края рубашки старшего, спеша от неё избавиться. Такая вот болезненная привязанность, которая не принесёт ничего хорошего ни им, ни окружающим. Но не вместе они — разрушительнее. А потому должны оставаться вдвоём.       Красные щёки, алые дрожащие коленки, обвитые вокруг талии Чонсона, и такие же хрупкие локти вокруг шеи старшего. Чонвон абсолютно открыт для него одного. Со своим печальным диагнозом он совершенно не знает, что это: отпускать. Чонсон — это часть него. А как можно отпустить самого себя?       Но что Чонвон для Чонсона?       Звук расстёгивающейся молнии. Чонсон проводит дорожки поцелуев сверху вниз. Ласкает аккуратные бёдра, проходится языком по внутренней стороне бедра, а Чонвону никогда не бывает с ним стыдно: полное доверие. Он почти что плачет, чувствуя дрожь даже на ресницах. Чонсон её сцеловывает, как и все сомнения. Выдувает из головы всё лишнее, всех лишних, всех — кто не он. Его действия так и кричат о любви, нежности, бережливости.       Тёплая ладонь под коленкой, и пока Чонсон шёпотом обжигает шею тяжело дышащего Чонвона, он осторожно разводит его ноги ещё немного шире. Чонвон чуть жмурится, утыкаясь носом в плечо старшего и закрывает рот ладонью, чтобы их не услышали. Он рвано дышит, когда пустоту заполняет чужое присутствие. Но почему-то сердце подсказывает, что именно с ним делать такое — правильно.       Чонсон крепко сжимает хрупкую талию младшего в свои руках, двигаясь невероятно медленно и размеренно, пока Чонвон едва ли умудряется глотать воздух, выдыхая возле уха старшего. Еле слышные стоны, больше напоминающие писк — лучшая награда. Чонвон в его руках такой маленький и хрупкий: страшно сломать, страшно сделать что-то не так. Но что бы ни делали, они идеально дополняют друг друга. Отросшие ногти Яна скребутся по спине, разжигая страсть и раззадоривая сильнее. Тем не менее, они по памяти чертят царапины-дорожки, которые идеально правильно огибают все родинки, чтобы не дай Боже не задеть, не сделать больно.       Чонсон же знает Чонвона наизусть и заботится о том, чтобы доставить удовольствие ему первым: он наизусть помнит его чувствительные зоны, а потому проводит по лопаткам кончиками пальцев; чертит круги вокруг сосков языком; прикусывает мочку уха; оставляет влажные поцелуи между ключицами; гладит по впалому животу тёплыми ладонями и очерчивает изгибы талии ими же. Он помнит, что Чонвон любит медленно и нежно, а потому никуда не спешит.

«Я запомню расположение всех твоих родинок, если нужно. Я обязательно буду аккуратнее по отношению к тебе. Я не хочу делать тебе больно никогда».

      Забавно, что Чонвон и Чонсон оба сдержали обещание. Раз дал слишком абсурдное — уже ничего не поделаешь. Может быть стоило ещё и хорошенько подумать перед тем, как обещать вечную любовь?       Пусть вечных сезонов и не бывает, любовь может быть вечной как само понятие. И меняться, становясь похожей то на весну, то на зиму. Она может меняться, но всё равно оставаться собой.       Толчки немного усиливаются, и Чонвон шепчет: — Хён… Х-хён… Я-я… Больше не смогу…       Чонсон на секунду заглядывает ему в глаза, одобрительно кивая, и мягко целует, ловя стон наслаждения прямо в уста, чтобы он был не таким громким.       Фейерверки озаряют двоих почти одновременно, и ещё несколько минут Чонвон не в силах разомкнуть объятий, отпустить Чонсона. Именно здесь, именно вот так — грудью к груди — и он чувствует, как же сильно бьётся сердце напротив собственного.

***

      Тот момент был прекрасен. А сейчас Чонвон даже и не представляет, что ему делать со всей той кашей, что он заварил. Знает только то, что ненавидел каши с детства — не зря. На собственной свадьбе в момент, когда спросили, согласен ли он, тот, дурак, глядел прямо в толпу: глазами искал Чонсона.       А когда — что неудивительно — нашёл, не смог выдавить из себя «да, согласен». Поэтому не придумал ничего лучше, как вместо того, чтобы решать ситуацию, удалиться из неё вовсе. И свалиться в обморок. Не по-настоящему, конечно, но кто-то уже упоминал, что у Чонвона были отличные актёрские навыки. Вот так, на собственной свадьбе.       «Вы уверены, что хотите стереть воспоминания?» — машинка мигает, подключённая с помощью специальных наушников. Прямо сейчас Чонвон сидит в собственной квартире, совершенно один. Без мужа и с будущим, в котором нет его любви. Да и какая разница? Если она всё равно невзаимная. «Да»       И «Нет».       Кнопки всего две, что здесь сложного? Если во время свадьбы он не смог выбрать, то хотя бы сейчас должен принять решение: стереть всё, что связано в голове с Чонсоном, к чёртовой матери.       «Вы готовы стереть все воспоминания» —> Да.       Он всё же нажимает. И запускается обратный отсчёт.       «В течении следующих семи минут мы прокрутим воспоминания перед окончательным удалением».       Можно выбрать функцию «пропустить», но Чонвон почему-то её не нажимает. А просто смотрит…       «Может у тебя ещё фамилия такая же?»       Как они впервые встретились.       «Я хочу защитить тебя».       Как они впервые поклялись друг другу.       «Хочу попробовать с тобой кое-что».       Как они обнимали друг друга. Как они утешали друг друга. Как они защищали друг друга. Как они любили друг друга. Как Чонсон носил Чонвона на руках, потому что у того были босые ноги, а на улице шёл дождь. Как латали раны друг другу — как душевные, так и физические. И как наносили новые.       Как возненавидели и как простили. Как повторялась та неизбежность. Но сколько бы боли в этой любви ни было, почему-то, несчастным Чонвон себя чувствовал только от её отсутствия…        — И всё-таки фраза «я любил тебя» такая ужасная. Никому не пожелал бы такое услышать. — Почему? — наклоняет голову вбок доктор. — Потому что «я любил тебя» оставляет за душой лишь сожаление и неопределимость. Что значит это «любил»? То, что было в прошлом и чего нет в настоящем? Просто воспоминания? То замечательное, что у нас было, но что мы умудрились упустить? Как кто-то может порадоваться подобным словам? — Но, господин Чонвон… Так ведь может сказать и кто-то, кто по-прежнему любит.        — Не хочу… — слёзы прорываются за невидимую платину. — Я не хочу забывать тебя. Кто я вообще такой без наших воспоминаний?! Они построили… Они сделали из меня меня, — кричит в пустоту Чонвон. Но уже поздно что-то отменять. Прямо сейчас «ластик» подожжёт нерв где-то в его голове, который хранил в себе воспоминания о Чонсоне. Отменить уже не получится.

«Вся эта боль сформировала меня. Без неё я — не я вовсе».

      Чонвон злостно отталкивает стол ногой и взбирается на табуретку, широко расставляя руки. Лучше закончить это здесь и сейчас. Умереть вслед за ушедшими воспоминаниями. Жаль, что он только сейчас понял, что наделал, какое решение принял. Всё отбилось от рук, пошло по одному очень плохому слову.       Чонвон в этом мире не понимал только две вещи: за что ему Чонсон и одну математическую формулу.       Забавно, что ответы на оба эти вопроса были взаимосвязаны.       е i п + 1 = 0 — это была истинная красота. Она имела свой смысл. В ней сходились абсолютно разные разделы математики. Один — самое простое число для счёта. Ноль — для обозначения «ничего», пустоты. I — мнимая единица, число п — связывает круг с диаметром, и оно самое важное в геометрии, а число е — показывает резкий рост. В этой формуле одновременно есть сложение, умножение и возведение в степень. То есть, в этой формуле есть всё, но это всё… — Равно ничего, — шепчет Чонвон. — Точно… Всё — значит ничего. Элементарная математика же….       Чонвон наконец-то понял что-то для себя, из того, что относилось не только к математике. Жизнь могла называться бессмысленной. И все его усилия ради брака, карьеры, закончились вот так никчёмно. Его любовь к Чонсону закончилась ничем, как он и боялся, но, что самое интересное…       В этом, оказывается, нет ничего страшного. Если всё изначально равнялось ничему и самые сложные изощрения ни к чему не привели бы просто потому, что это закон, так почему бы просто не насладиться? Не поблагодарить за то, что у них было что-то такое прекрасное?       Жаль, что Чонвон не понял этого раньше. Не понял, что воспоминания и были важны…       Он падает. — Чонвон! — все звуки притупляются, они просто мимо. Но даже когда зрение, слух, обоняние и интуиция переходят в спящий режим, умение ощущать кожей перекрыть Чонвон не в силах.       Чьи-то сильные руки подхватывают под колени, за спину, и держат так крепко, будто упусти они Чонвона — упустят целый мир. И никогданикогданикогда себе этого не простят.       Чонсон смотрит с переживанием.        — Господин Чонсон, есть кое-что, что мне известно. Но из-за закона о неразглашении тайн пациентов, я не смогу с вами этим поделиться. Только скажу: вместо того, чтобы стирать себе память, попробуйте прийти к тому человеку и поговорить с ним. Я уверен, что он не понимает, почему вы бросили его. Для вас, человека из приюта, всё понятно, но не для вашего возлюбленного.       Чонсон заключил брачный контракт с дочерью влиятельного магната, чтобы вырваться в социум. Он хотел дождаться его окончания и вернуться к своей нормальной жизни, но до последнего не знал, как все сложится. Конечно же он не мог заставлять Чонвона ждать так долго. — У меня уже давно стоял диагноз М12. Поэтому я знал, что обречён, а для него хотел лучшей жизни. Хотел, чтобы Чонвон не ждал меня, а нашёл кого-то другого. Я не хотел заставлять его жить в таких ужасных условиях…       Чонсон не знал о том, что у них был один и тот же диагноз. И что они любили только друг друга. — Просто идите к нему и поговорите с ним, пока не стало слишком поздно.              Чонсон ловит Чонвона в самый последний момент. «Всё закончится ничем. Но в этом и есть смысл», — эти слова расцветают улыбкой на лице Чонвона, и впервые он, приняв всё, что случилось, вглядывается в глаза своей любви, чтобы услышать искреннее: — Прости, что не сказал раньше. Я люблю тебя, Чонвон… — молвит Чонсон, не выпуская младшего из рук. А тот впервые улыбается без беспокойства. Чтобы через мгновение спросить: — А мы… Знакомы?

«Память о Пак Чонсоне успешно стёрта».