Stepchildren

После трапезы Чуя снова смерил температуру Дазаю. Та уже спала, а отметка на градуснике показывала 37,3. — Ой, как же я наелся, — хлопая по животу, говорит Осаму, — на месяц вперед прям! — Отлично, значит следующий месяц ты не ешь. — Хэ-эй, — начинает ныть Дазай, — так нечестно! — Почему? Всё, по-моему, справедливо. — А вот и нет! Они бы могли так спорить долго, если бы Накахара не пошёл мыть посуду, что предпочитает делать в тишине. И, по просьбе рыжего, Осаму молчал, ведь он хоть и любит дразнить Чую, но злить его — опасно. Шатену не нравилась инициатива быть забитым до смерти каким-то коротышкой. Кареглазый сидел и наблюдал за каждым движением Чуи. Наблюдал, как тот моет кружки после чая. Да, в их доме до сих пор не капсул для посудомоечной машины… — Погода снова хмурится, — говорит Осаму, посматривая в окно. — Сегодня грозу обещали, — отвечает тому голубоглазый, выключая воду в кране. — Грозу? — переспорил, будто не расслышав, шатен. — Да. Снова повисло молчание. Нельзя сказать, что Чуя боялся грозы; ему не нравилась она громом и резкими и яркими вспышками молнии. Когда начинается гроза, то Накахара ложится к себе на кровать и укутывается в плед, обнимая подушку и ожидая, пока всё кончится. А что говорить про Осаму… Тот сильно боялся грозы. Когда шатен был маленьким, то Ода всегда запугивал его, что если он будет во время грозы играть в гаджеты или смотреть телевизор, то к нему залетит шаровая молния. С тех пор он боится любой молнии. Когда начиналась гроза, то маленький Осаму в первую очередь вырубал все работающие приборы в доме, а потом бежал к себе в комнату и накрывался одеялом, пережидая ненастную погоду. Его привычка до сих пор есть, только о приборах он сильно не парится: просто проверяет, выключены они или нет. — Тоже грозу, что ли, не любишь? Дазаю не хочется показывать слабость. — Да не то, чтобы… — Боишься ее? — говорит рыжий, подсаживаясь к Осаму. — Ты думаешь, что я могу бояться какой-то погоды? — Ну, возможно. Шатен отрицательно закивал головой. То, что он боится грозы — самая большая тайна. О ней знает только Одасаку, который и разбудил в Осаму это боязнь. Ну, ладно, Сакуноске, но не говорить об этом Чуе? Тот точно засмеёт его! Нет, ну взрослый парень и боится, что в него прилетит шаровая молния… Глупо же. — Вовсе я ничего не боюсь, — гордо заговорил кареглазый. — А мне вот она не нравится, — начинает Накахара, — до жути не люблю такую погоду. Ладно дожди и ливни, но грозы — нет. К этому времени небо затянулось совсем, — не было видно ни одного лучика солнца. Дождь начинал моросить, а тучи сгущались еще сильнее. Когда прозвучал первый гром, то Осаму насторожился. Долго сдерживать маску пофигиста не получится. — Гром оглушительный такой, — почесав затылок, мямлит Накахара, — хоть уши затыкай. Гроза, видимо, нехилая будет. Так и будем на кухне сидеть? — А куда мы пойти можем? — Как куда? В комнату нашу. А, забыл, ты у нас смельчак, поэтому я оставлю тебя наедине с молнией. И рыжий как угадал — в тот же момент на мгновение появилась белая вспышка, которая была явно немаленькой. — Нет, не оставляй меня одного! — встав из-за стола, говорит Осаму, — подожди. — Так боишься, всё-таки? — с насмешкой произносит Чуя. — Давай я тебе сейчас расскажу все? Парни дошли до их комнаты и уселись на кровать шатена, ведь та была чуть больше кровати рыжего. — Одасаку, — мой брат, помнишь, надеюсь? Всегда пугал меня шаровой молнией. После этих подколов я и возненавидел такую погоду, — вновь прогремел гром, заставив того чуть вздрогнуть, — а я просто не хотел показаться тебе слабым. Кареглазый думал, что тот сейчас его засмеёт; но напротив: рыжий смотрит на шатена с пониманием. — То, что ты боишься чего-то — не делает тебя слабым. Что ты обычно делал во время грозы? — Лежал под тонной одеял? — голубоглазый хихикнул, — нет, у на что? А сам-то что делал? — Я лежал в обнимку с подушкой, — отвечает Накахара, — ну, иногда до сих пор так делаю. За окном уже во всю льёт ливень; гремит гром и мелькает молния, которую они пытаются не замечать. Они оба вовлечены у разговор друг с другом, что даже погода напрягала их уже не так уж и сильно. Но стоило им только замолчать… Порой их душевные разговоры поистине успокаивали. Комнату снова заполнила тишина, которую тут же прервал гром. «Он так сильно боится грозы? После каждого грома его руки начинают еле заметно, но дрожать; он до крови кусает губы и жмурит глаза», — подмечает для себя Чуя. — Эм, — начал было Накахара, — если тебе прям очень некомфортно, то ты можешь, ну, обнять меня? — последнюю часть он еле слышно бубнил себе под нос, но Осаму все же услышал. Шатен метнулся к голубоглазому и обнял того за талию, ложась на одну из его ног. Чуя пустил свои пальцы в каштановые волосы, перебирая их, чтобы дать Дазаю чувство того, что тот не один. — Чуя, — бурчит кареглазый. — Что? — Я могу поцеловать тебя? — Ты не умеешь целоваться. — Ох, ты жесток, — огорчённо говорит шатен. Накахара цокает, а потом замолкает. — Только один раз, Осаму. — Как ты меня назвал? — тот поднимает голову и ошарашенно смотрит на Чую. — По имени. — О-ой, Чу-уя, — протягивает Дазай и набрасывается на рыжего, ложась сверху, — назови меня так еще раз! — Нет. — Ну пожалуйста! У них бы снова завязался спор, если бы голубоглазый первый не потянулся бы за поцелуем. Шатен ответил не сразу, но как только сообразил, так первый начал углублять поцелуй. Рука Дазая блуждает по чужим волосам, иногда оттягивая их, чтобы Чуя оторвался от кареглазого. Губы рыжего снова искусаны, ведь этот придурок снова оттягивал нижнюю, кусая ее до крови, а потом слизывал кровь, как бы в качестве извинения. Дазай уж было потянулся снова к чужим губам, но его перебили. — Я же сказал один раз, Осаму, — шепча прям в чужие губы, произносит Чуя. Голова Дазая упала на грудь рыжего. Он явно смеялся, даже не скрывая этого. — Что смешного? — Просто так прекрасно, когда ты называешь меня не «Дазай», а «Осаму». — Называть тебя так чаще? — игриво спрашивает Накахара, расплываясь в улыбке. — О-оу да! — протягивает Осаму, чмокая голубоглазого в кончик носа, в лоб, в скулы, в губы… Их совершенно не смущал гром — он стал как будто каким-то посторонним шумом, на который было чисто плевать. — Чуя, — резко прервавшись, обращается к тому Дазай, — кто мы друг другу? — По идее — сводные братья. Но мы ведь явно нечто большее. — Да, это так. — К чему был этот вопрос? — Ты испытываешь ко мне хоть какие-нибудь чувства? Это поставило Накахару в тупик. Типа… чего? — Я, если честно, не думал об этом, — глядя того по щеке, отвечает голубоглазый. — Над этим стоит подумать. — Давай только позже, — Накахара целует чужой кончик носа, — не сейчас, — шепчет он в губы Осаму. Карие глаза явно ждали ответа, который, пока, увы, они не дождутся. — Для меня ты явно значишь больше, чем просто какой-то сводный брат, — бурчит шатен, — но это, наверное, неправильно? — Да, — чуть потупив с ответом, говорит Чуя, — но кого это волнует? — Будет волновать наших родителей? — А ты думаешь, они узнают? Вполне логично, что парни не скажут им об этом. Во-первых, им не хочется портить отношения с родителями; а во-вторых — еще рано что-то решать. Они хоть и мало знакомы, но уже столько всего натворили… — Поговорим об этом позже, — говорит Накахара, тяжко вздыхая. — Это когда? С этим тоже медлить не стоит. — Всему своё время, Дазай. — И вот я снова Дазай… — с ноткой грусти бурчит шатен, вновь ложась на грудь рыжего, прикрывая глаза.