Stepchildren

Они оба спали крепко, и, можно сказать, в облипку. Пьяному Дазаю, скорее всего, было мало того, что они с Чуей спят, держась за ручки; он во сне притянул к себе рыжего и обнял, прижимая того к груди, как будто от кого-то защищая. Когда Осаму открыл глаза, то перед собой никого не увидел. Шатен пытался сесть, но его попытки успехом не увенчались: голова болела, в глазах рябило, а самого же его трясло — то ли замёрз, то ли лихорадка. — Проснулся? — в комнату заходит Чуя, — отрезвел хоть немного? Дазай лишь поднимает на того глаза, ничего не отвечая. — Хуёво, да? — Очень, — сухо отвечает шатен, — что вчера было? — Ты точно сможешь переварить то, что я тебе расскажу? — с ухмылкой спрашивает рыжий. — Я попробую. Накахара присаживается к тому на кровать и начинает: — В общем… вчера в одиннадцатом часу кто-то позвонил в домофон. На экране я никого не увидел, поэтому решил спуститься, а там ты на лавочке лежишь. Еле дотащил тебя до дома, помыл, переодел, спать уложил, таблеточку дал… Ты понимаешь вообще, о чём я? — Ты так заботился обо мне? — Нет, ты просто жалко выглядел. — Да ладно тебе, — мямлит Осаму, теребя одеяло, — было что-то еще? — Ммм, да, было. Ты, во-первых, попросил, чтобы я лёг спать с тобой, а во-вторых, ты взял меня за руку, потому что иначе ты бы не уснул! — Я помню это, — качает головой шатен. — Чего?! — вдруг смущается Накахара, — а спрашивал тогда зачем? — Просто. — Да пошёл-ка ты, — огрызнулся рыжий и хотел уже было идти, как за руку его схватил Дазай, — чего еще? — Чуя, мне плохо. — С похмелья всегда плохо. — Да нет же! — шатен чуть сильнее сжал руку Чуи, — я, по-моему, заболел. Накахара припомнил вчерашний рассказ Осаму о том, как того облили ледяной водой. Шатен смотрел на голубоглазого усталым взглядом; Чуя даже не сразу заметил, что глаза Дазая больше не светятся, и в них нет той хитрости, что была до этого. Ухмылка тоже пропала, что, конечно, уже насторожило рыжего. «Серьёзно, что ли, заболел?» — думает Чуя, осматривая вновь шатена. Он подвинулся чуть ближе, приподнялся и, прислонив губы ко лбу шатена, легонько чмокнул, чтобы примерно понять его температуру. — У тебя лоб горячий, — говорит Накахара, отстраняясь, — посиди, я за градусником. Дазай еще долго уговаривал Чую не покидать его, до последнего не отпуская чужую руку, но, как можно понять, рыжий всё же ненадолго, но покинул Осаму. Вернулся он с целой аптечкой и стаканом воды. Голубоглазый заставил шатена мерять температуру, но тот наотрез отказывался. Но рыжему всё-таки удалось запихать градусник под подмышку кареглазого. — 38,3, — говорит тот, глазея на градусник, — выпей жаропонижающие и полежи, снова, может, уснёшь. — А это твоё «жаропонижающие» пить обязательно? — Да, обязательно! Твоя температура уже свыше 38. Осаму подчинился и выпил всё, что ему впихнул Чуя. — Теперь лежи и отдыхай, — говорит Накахара перед тем как выйти, чтобы дать шатену время на отдых. — Нет, стой, — резко говорит кареглазый, — посидишь со мной? Поговорили бы, а потом я бы заснул. — Дазай, я бы посидел, но мне Кью помочь, — с неким сожалением говорит рыжий, смотря на больного. — А потом? Потом придёшь? — Потом приду, — улыбается Чуя и покидает комнату. *** Кюсаку долго упрашивал брата, чтобы тот отпустил его к другу на ночёвку… Спустя час уговоров Чуя сдался и отпустил младшего. Только у рыжего было одно условие — Юмено в девять утра уже должен быть дома. Кью, естественно, согласился, поэтому радостный быстренько побежал собирать рюкзак. Минут через пять младший выходит к старшему в гостиную. Тот был какой-то… ну, растерянный? — Кью, что-то случилось? — спросил Накахара, увидев подавленное состояние брата. — Я не знаю, что мне с собой брать. Можешь помочь? — Я, конечно, помогу, но подожди чуть-чуть. Посиди у себя, а я скоро подойду. Юмено кивнул и убежал, а Чуя, тем временем, шёл к болеющему Осаму. Рыжий давал советы, что можно с собой взять. Рассказывал, так же, что он делал на ночёвке с Рюноске, ну, в общем, чем заняться можно. Кюсаку очень внимательно слушал брата, попутно задавая вопросы. Всё обсудив, Чуя попрощался с младшим. Накахара уже было хотел завалиться на диван, как тут же вспомнил просьбу Осаму. «Идти или нет…» — всё крутилось в голове у рыжего. Он, вроде, должен дать шатену тишину и спокойствие, но ведь сам же Дазай просил Чую остаться с ним. Всё же принял решение, — идти. Он, пытаясь не создавать лишних звуков, осторожно открыл дверь в комнату и прошёл внутрь, присаживаясь рядом со спящим шатеном. Тот спал на спине: одна его рука, — левая, лежала на груди; а правая — на кровати. Осаму дышал ртом — видимо, нос заложен. Чуя осматривал чужую руку; заглядывался на длинные тонкие пальцы; на запястье, что покрывали бинты. На другом запястье было то же самое: бинты, обвивающие всю руку и тело. Вчера, когда Накахара «приводил Дазая в порядок», а то есть поливал его водой из душа, то не снимал его бинты, ведь Осаму не давал на это разрешения. Ему, наверное, стоит их поменять, но это он сделает, как проснётся. Рыжий всё это время смотрел на шатена, боясь издать лишние звуки, что могли разбудить это умиротворённое существо. Он сидел так минут тридцать, просто вглядываясь в Осаму. Даже так он выглядит ни чуть не хуже, чем обычно. — Ты своим взглядом просверлишь во мне дыру, — не открывая глаз говорит Дазай, от чего Чуя чуть вздрагивает, — Ты всё-таки пришёл. Я рад этому, Чуя. — Болтай меньше, — чуть отворачивая голову, фыркает Накахара, — сказал бы лучше, как чувствуешь себя. — Голова еще болит немного, а так все замечательно, — расплываясь в улыбке, подмигивает шатен. И да — Чуя ему верит. Взгляд его стал привычным, а сам он просто улыбается. Рыжему, почему-то, легче от того, что тому стало лучше. — Горло не болит? — Нет. А должно? — Ну, мало ли… И наступило неловкое молчание. Они то смотрели друг на друга, то отводили взгляд вниз. — Это, кстати, — первым прервал молчание Чуя, — не хочешь бинты сменить? Я в них тебя вчера и мыл, не снимая. — А поможешь сменить? Только обмотать, я сам завязать смогу. — Разве мне можно видеть, что под ними? Осаму замолк на несколько секунд. — Да, там ничего такого. Шатен достал из тумбочки бинты. Он снял футболку и развязал прошлые белые полосы, откладывая их рядом. Накахара, в принципе, предполагал, что под бинтами могут быть синяки, ссадины и все такое, но там было не только это. Круглые шрамы, которые оставались от затушенных сигарет и порезы. — Ты что, резался? — указывая взглядом на запястье, говорит Чуя. — Не я, — сухо отвечает шатен, — а мне. У меня на это причин не было. — Не было?.. — переспрашивает рыжий, но тут же замолкает. Голубоглазый кашлянул и начал обвивать тело шатена по грудно бинтами. Дазай, как и говорил, завязал все сам. Убрав все на место и надев футболку, Осаму попытался встать. И, что на удивление, он встал, ровно стоя на ногах. Кареглазый взял в руки старые бинты и направился на кухню, а Чуя поплёлся за ним, ведь он всё равно не жаждал оставлять шатена одного. — Чуя, я голоден, — начал канючить Дазай, — что кушать? — Рис с овощами. — Можешь наложить? Накахара мог бы отказать и послать того куда подальше, но взгляд Осаму его просто убивал… Тот состроил щенячьи глазки, словно маленький ребенок в магазине игрушек с мамой. Нет, он просто не может ему отказать. Через три минуты Дазай сидит и вновь жадно ест пищу, как будто у него её отнимают… — Ешь не торопясь! — делает тому замечание Чуя, — ты забыл, как на днях уже подавился? Вполне справедливо. Шатен спорить не стал — начал есть медленнее, тщательно прожёвывая каждую рисинку. — Кто на этот раз готовил? — спрашивает Осаму, отодвигая тарелку от себя. — Кью. А что, невкусно? — Неет, — протягивает шатен, — вкусно. Очень даже вкусно. Я так понимаю, посуда снова на мне? — Ты ёбнулся? Какая посуда? Ты сейчас же идешь отдыхать. — А где, кстати, мелкий? — Он пошёл на ночёвку к другу. А ты от темы не отходи! — Я и не отходил, а просто спросил, — противоречит Осаму Чуе. Они снова спорят. Спорят о всяких мелочах, так же открыто посылая друг друга. Только в этот раз не дрались — один нянька, а другой больной ребенок. Поэтому Дазай держался, чтобы не прописать рыжему пару подзатыльником, ведь знал, что сам о себе не позаботится. Ну, а с голубоглазым всё ясно, — больных трогать нельзя.