I
5 июня 2022 г., 00:04
«Все сознания элдийцев связаны, а души их путешествуют во времени до тех пор, пока не обретут покой».
Гриша был одним из немногих, кто знал это, однако всё равно не поверил своим глазам, когда обнаружил себя мальчиком в парижском пансионе.
В тот день 1808 года Гриша говорил с самим императором Наполеоном о свободе. Тот цитировал Вольтера:
— Свобода — это равенство всех перед законом.
Гриша был не согласен.
— Свобода — это возможность следовать своему предназначению.
За такую дерзость мальчика даже не избили, как обязательно сделали бы в Марлии. Даже наоборот.
— Позволь мне дополнить твою мысль, — сказал Наполеон. — Прежде чем следовать своему предназначению, хорошо бы его узнать.
И во время этого разговора Гриша вспомнил. Вспомнил прошлую жизнь.
Теперь он родился в русском дворянском роду, что, в представлении вечно угнетаемого элдийца, абсолютно точно сулило ему счастливое будущее. И абсолютно точно ничего не могло пойти не так.
Однако маленького Гришу всё равно мучало многое: совесть, воспоминания о прошлой жизни… И необходимость учить два языка, помимо уже известных марлийского и элдийского. Французский и русский.
А ещё… У него было много братьев и сестёр. Но среди них не обнаружилось Фэй, которую Гриша всю свою прошлую жизнь так грезил увидеть хотя бы ещё один раз. Это давней обидной точило его наивное и всё-таки детское сердце.
Зато через несколько лет, уже будучи в России, Гриша нашёл Дину Фриц, которая, к счастью, всё помнила и, к двойному счастью, тоже была дворянкой. Гриша воспылал к ней давней страстью. Как и она — к Грише.
Только оказалось, что Дина вовсе не была собой. Даже со своими воспоминаниями и чувствами.
Пока Гриша пытался увлечь её идеями французской республики, которыми неприменно хотел осчастливить отстающую от жизни Россию, Дина играла с маленьким Зиком в зверинец, а потом просила её извинить и вместе с ним в зверинец уезжала.
Она совсем не была похожа на ту мать-аристократку, которая оставляла своё дитя на попечение кормилицы и семи нянек, и всё своё время посвящала единственному сыну.
Гриша точно не хотел ещё детей, начинал понимать пренебрежительное отношение мужчин этой эпохи к «прекрасному полу» и всё больше времени проводил в Семёновском полку, даже когда того не требовала служба.
Там было много людей, разделяющих его прогрессивные взгляды на будущее России. Среди них Гриша и встретил Грайса в 1820. Грайс тоже всё помнил.
Они оба нечасто видели знакомых из прошлой жизни, и командиром Семёновским полком был Шварц, маразматически жестокий человек. Он в своём бездарном консерватизме пытался откатить полк на целый век назад и, сам того не ведая, только укреплял революционные настроения. Этот человек во всём напоминал Грише Шадиса. Но Шадисом всё-таки не был.
Но даже если бы Грише и Грайсу на каждом шагу попадались знакомые из прошлой жизни, они бы всё равно уцепились друг за друга, как за последнюю надежду.
Гриша, конечно, любил и Дину в Марлии, и Карлу в Элдии, и Дину в России. Но Грайс для него всегда был чем-то особенным. Вне женщин, детей, революции, времени и пространства. Но был неразрывно связан со всем этим.
Грайс для Гриши всегда был чем-то особенным. Но Гриша для Грайса всегда был единственным.
Однако это противорчие не мешало им счастливо жить и в расцвет движения реставраторов Элдии, и в расцвет Южного общества.
Всё было, как в прошлый раз. Тем более, их жизнь заметно облегчил отъезд Дины и Зика в Германию, на родину Фрицов.
Гришу и Грайса ждали тайные вечерные собрания едмномышленников и ещё более тайные ночные поцелуи наедине, заговоры против правительства и любовь против всех, восстание четырнадцатого декабря 1825 и внутренний бунт жестком общественным устоям.
И в этот раз Гриша и Грайс искренне верили, что всё получится. Но и в этот раз ошиблись.
Восстание было жестоко подавлено, хотя Великий князь Николай Павлович и пытался проявить свою известную жалость. Когда солдаты бежали к оружейным палатам по замёрзшей Неве, он приказывал стрелять не по людям, а по льду. И люди правда погбиали не от снарядов. А от обморожения в воде на тридцатиградусном морозе.
Как и многих других, Грайса новый гуманный император приговорил не к смертной казни. А к двенадцати тысячам ударов шпицрутенами.
Грише Йегеру опять повезло больше: его отправили в ссылку, где он стал доктором и до конца своей недолгой жизни лечил вечно болеющих каторжников. И ни разу больше не встретил знакомого лица.
