Все революции Гриши Йегера

В третий раз Гриша Йегер родился в 1885 году, тоже в династии с большой историей. Только в династии профессиональной, которая и не знала, что ей можно так называться. А всё потому, что вся семья Йегеров была простыми работягами на железной дороге. И в этот раз у него не было ни сестёр, ни братьев. Только названные. По несчастью. К двадцати годам Гриша Йегер, казавшийся всем невероятно способным, а на деле просто отягощённый знаниями из предыдуших эпох, стал главным паравозоремонтником на своём участке. Тем временем Грайс заправлял всем в котельной. Гриша и Грайс имели авторитет среди себе подобных, однако все, кто был выше, смотрели на них таким взглядом, который без ущерба проходил насквозь, словно через туман или изморось. После того как в 1905 с подачи сотни подобных Гриш и Грайсов забастовала вся железная дорога от Москвы до Варшавы, за Урал сослали большинство подстрекателей, других неудобных людей и просто несчастных, попавшихся под горячую руку. Там Грише и Грайсу, конечно же, нашлась работа на железной дороге, и они с таким же упорством принялись строить совершенно новое государство, базирующееся на принципах коммунизма, как в другие жизни восстанавливали величие Элдии и пытались перенять опыт Французской Республики. Они все эти годы занимались пропагандой. А с 1917, когда грянули февральская и октябрьская революции, началась гражданская война, Гриша и Грайс стали дейстовать ещё аткивнее, поддерживая отряды красных партизан. Ни Дины, ни Карлы в их жизни не было. Что облегчало вневременным возлюбленным возможность быть вместе. Тем более, они борослись за коммунизм, в котором все должны были стать равны и, в частности, однополая любовь перестала бы преследоваться по закону и осуждаться обществом. Нынешнее положение кардинально отличалось от предыдущих разов, и Гриша с Грайсом верили, что наконец станут счастливы. И у них были серьёзные основания так считать. На этот раз всё получилось. Они вместе с тысячами других революционеров достигли своей цели. Так в мире появилось первое социалистическое государство. Социалистическое только пока, как думали все его устроители. Однако после всего началось удивительное: многих, кто помогал в его построении, тоже сочли неудобынми. И Грайса сослали на Север, а вскоре и вовсе должны были расстрелять. Грише, как всегда, повезло больше. Правда, он так не считал — он предпочёл бы смерть вместе с любимым, чем весь последующий ад. Но даже проводя свои последние месяцы в далёком севером лагере, Грайс нашёл то, ради чего стоит жить. Наконец, у него было время как следует подумать о них с Гришей не как об устроителях какого-то конкретного государства и любовниках. А о них вне пространства и времени… И Грайс кое-что придумал. Дочка старого коменданта лагеря, в сознательном возрасте не бывавшая нигде кроме этого северного посёлка, была влюблена в истории Грайса о девятнадцатом веке, которые считала просто удивительными плодами фантазии. Благо, это не было чем-то из ряда вон выходящим: лагеря были настоящими садами подобных плодов, хотя и стояли на бесплодной земле. Наверное, девушка была влюблена и в самого Грайса. Либо начиталась неизданных романов ссыльных писателей и теперь воображала себя их героиней. Либо просто-напросто была добрым человеком. Грайс верил в это, потому что теперь у него даже было время разработать теорию, которая доказывала их существование в жестоком мире. Но пока только теорию. И на практике Грайс уже не мог её проверить. Как бы то ни было, та девушка могла помочь передать письмо для Грише, в котором Грайс излагал свою теорию. Но для надёжности он писал молоком и на марлийском языке. Всё-таки, Грайс дошёл пока только до теории, а не до аксиомы. «Дорогой Гриша! Я не знаю, когда это письмо попадёт к тебе в руки и попадёт ли вообще. Даже если попадёт, я точно буду уже мёртв. В таких письмах принято говорить о вечных чувствах, в последний раз признаваться в любви. Я и правда хочу поговорить с тобой о вечном. Но всё-таки немного о другом. Ты не задумывлася, почему мы не встретили здесь ни Фэй, ни Дину, ни Карлу? Почему Карлы и Фэй не было и в прошлый раз? «Все сознания элдийцев связаны, а души их путешествуют во времени до тех пор, пока не обретут покой». Не значит ли это, что их души уже обрели покой? А мы? Что делать нам? Как вырваться из этого адского круговорота революций? Может, нам нужно было думать совсем в другом направлении? Не пытаться восстановить, скопировать или создать совершенно новое государство? Помнишь, ты говорил, что та прошлая Дина вовсе не была собой. Даже со своими чувствами и воспоминаниями. Может, не «даже с ними», а как раз «из-за них»? А мы, упёртые бараны, шли по дороге, намеченной ещё две жизни назад, меняли целые страны, а в сущности не пытались ничего изменить… Давай говорить начистоту: ты всегда предпочитал дело революции своим детям, и ломал их жизнь. Но и я хорош: я закрывал на это глаза и даже поощрял… Как там было у Нечаева? Революционер — человек обречённый. Все чувства родства, дружбы, любви, благодарности и чести должны быть задавлены в нем страстью революционного дела. Поэтому не мне тебя осуждать за твои поступки. Да и, как видишь, образцово-показательными революцинерами нам стать не удалось. Потому что мы были друг у друга. Но были с революцией едины. А у меня кроме тебя и революции никогда и ничего не было. В чём же должен быть мой выбор? Может, догадаться обо всём и подсказать тебе? У меня столько вопросов, дорогой Гриша! И, знаешь, меня скоро расстреляют, а я так и не узнаю ответов на них. Я даже не уверен, задашься ли ты ими, прочтёшь ли ты это письмо. Но это всё, что мне теперь остаётся. А в конце всё-таки скажу (не могу обойтись без этого): я очень люблю тебя. Но если я перерожусь в следующую смуту, то очень надеюсь, что там тебя не встречу… Вне времени и пространства, навеки твой Грайс». Гриша прочёл это письмо лишь через три месяца после смерти Грайса. И, как бы ему не хотелось оставить эти листы бумаги себе, сжёг их в пламени той же свечи, над которой их проявлял. Спустя три года после этого Гриша спешил на важное собрание партийной ячейки, куда его чудом решили принять. Одако к Йегеру подбежала какая-то черноволосая оборванка и с силой, которая явно не была подстать голодающей девочке, схватила того за полу пиджака. — Вы врач? — спросила она. Гриша отрицательно помотал головой, выдернув полу из крепкой хватки. Он почти не соврал. — А я знаю, что вы врач! — нахмурилась девочка и сказала, показывая ему руку. — Помогите, прошу! Гриша смотрел загноившееся раны на запястье Микасы. Потом взгляд метнулся на часы. Гриша должен был выбрать что-то одно. И впервые за все свои жизни Гриша Йегер сделал правильный выбор.